Юрий Григорьевич Корчевский 
Ушкуйник. Бить врага в его логове!

«Корчевский Ю. Ушкуйник. Бить врага в его логове!»: ООО «Издательство «Яуза»; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-86141-5
Аннотация

НОВАЯ СЕРИЯ исторических приключений. Захватывающий боевик признанного мастера жанра. Вольная Русь против Золотой Орды.
1471 год. После Куликовской битвы прошел уже почти век, а проклятое Иго все еще не свергнуто окончательно. Однако власть ослабевшей Золотой Орды трещит по швам. И вызов потомкам Чингисхана теперь бросают не только княжеские дружины, но и вольные ватаги УШКУЙНИКОВ, что на своих легких речных ладьях-ушкуях совершают набеги вниз по Волге, разоряя ордынские земли.
А теперь пришло время нанести удар в самое сердце хищной Степи и бить врага в его логове.
Объединенный флот ушкуйников идет в поход на столицу Золотой Орды!

Юрий Корчевский
Ушкуйник. Бить врага в его логове!

© Корчевский Ю. Г., 2016
© ООО «Издательство «Яуза», 2016

Глава 1

Родителей своих Мишка не помнил. Жил он с дедом и бабкой в их ветхой избенке на берегу речки в Чижевском селище, что под Хлыновым раскинулось.
Трудное детство было у Мишки. Дед был совсем дряхлым, и приходилось мальчику и коз пасти, и крышу латать, когда протекала, и дрова на зиму заготавливать. Зимы в вятских краях суровые, а силенок мало. Пока ребенком был, хворост собирал, а уж когда подрос, с дедовым топором в лес ходить стал – сушняк рубить да вязанками домой носить. Хворост быстро прогорал, и ходить за ним в лес приходилось каждый день. Не то – самостоятельные мужики: те деревья валили, пилили и на лошаденке в санях вывозили.
А еще – голодно зимой. Однако научился Мишка силки ставить. Когда-никогда птица попадет или заяц, тогда праздник в доме – мясным духом пахнет.
Каждое воскресенье бабка водила Мишку в церковь, на службу. Мишке в церкви было интересно: высоко над головой росписи чудные – ангелы парят, свечи горят, ладаном пахнет, оклады у икон златом-серебром сияют – лепота! И вокруг нарядные все, особливо купцы, житий люд. Те всегда в первых рядах, а беднота да голытьба позади толкается.
Мальчик любознательным был, бабку вопросами донимал: «Что там написано?» Только что бабка сказать могла, когда сама неграмотная? Однако любознательного мальчонку заприметил приходской священник – пригрел, грамоте учить стал. А Мишка и рад. Случится время свободное, и, когда службы в церкви нет, к священнику бежит.
– Эта буковка – «аз», эта – «веди», а эта – «ижица».
Священник терпеливо показывал Мишке буквы в большом церковном псалтыре, а тот не переставал удивляться диковинным обозначениям, старательно выведенным рукой писца, а еще тому, что у каждой свое, говорящее название!
Беден был Мишка, не мог купить ни бумаги, ни пергамента, ни чернил. Из письменных принадлежностей только и было, что перьев в избытке. И учился Мишка писать зимой на снегу, а летом – на пыльной земле пальцем или хворостиной. Однако сметлив он был не по годам – схватывал все на лету, впитывал знания, как губка воду, и памятью Господь его не обидел. И к весне уже весь алфавит знал и читать умел – пока, правда, по слогам.
А еще священник его числам учил. Поперва, пока счет до десятка шел, Мишка на пальцах считал. А потом при храме вроде церковно-приходской школы образовалось, и Мишка вместе с другими ребятами стал ее посещать.
Смелым был Мишка – жизнь заставила. От деда защиты и помощи по дряхлости его ждать не приходилось, вот и бился Мишка на кулачках, когда обижали. Не смотрел, что обидчик старше и ростом выше. Часто сам бит бывал, и синяки не сходили, но уважать себя заставил. Весь Мутнянский конец знал, что малец обиду не спустит. Мутнянский – это от речки, Мутнянкой прозванной. Несколько улиц, часто кривых и коротких, конец образовывали. И селились на таких концах люди одного ремесла.
Мутнянский конец был местом, где селились лодочники. Кто долбленки делал – это когда из ствола толстого дерева нутро выдалбливается, а потом снаружи обтесывается, а кто и плоскодонки ладил. Узка долбленка, но верткая, ходкая на воде. Плоскодонка пошире будет, на ней хорошо грузы возить.
Мишка мечтал иногда: «Как вырасту, тоже лодки делать стану».
Востребованное ремесло – Мутнянка в десяти шагах от избы протекает, впадает в Вятку. А где реки, там и спрос на лодки есть. И инструменты у деда есть – в сарае. Только вот заниматься ремеслом сил у него уже нет.
Так и рос паренек – как почти все его сверстники: работой любой занимался, не гнушаясь, лишь бы на еду заработать, потому как деда с бабкой тоже кормить надо.
Только после одной встречи жизнь Мишкина изменилась.
По селищу весть пронеслась: колокол в церковь Успения Пресвятой Богородицы привезли. Он лежал во дворе на жердях, дожидаясь подъема на колокольню. Узнав о колоколе, сбежались ребята посмотреть вблизи на сверкающее диво. Большой колокол, на солнце блестит, а понизу – вязь славянскими письменами.
И стал Мишка те буковки читать. Слушают ребята, рты раскрыв. Многие и постарше изрядно, да неграмотны вовсе.
Обошел Мишка колокол, надпись счел. А рядом купец оказался. Послушал он Мишку и подошел после.
– Никак – грамоте обучен?
– Разумею.
– Сколько весен тебе?
– Бабка говорит – двенадцать.
– Хм, а живешь где?
– На Мутнянском конце.
– У лодочников?
– Ага.
– И считать умеешь?
– А до десяти десятков.
– Ты гляди-ка, – удивился купец. – Кто же тебя научил?
– Священник Питирим – да вот же его церква.
Купец раздумывал, с любопытством оглядывая паренька.
– А как тебя звать-величать?
– Михаилом, – солидно ответил Мишка.
– Заработать хочешь?
– Кто же не хочет?
– Это верно, да вот только не у всех получается. Ты вот что: приходи завтра ко мне в лавку – на Огневищенском конце, спросишь Аникея Лазарева.
Купец огладил бороду, перекрестился на икону надвратную и вышел с церковного двора. А Мишку любопытство распирало – чего от него купцу надобно?
Ночью он спал беспокойно, а утром, едва проснувшись и ополоснув лицо, задал курам корма и – на Огневищенский конец.
Идти было недалеко, Чижи – село невеликое.
Добежав до лавки, Мишка остановился в нерешительности. В лавку заходили и выходили люди. Наконец Мишка решился и вошел.
Ого! У купца лавка была больше, чем дедова изба. И чего только на полках не было: тюки тканей разных цветов, платки, еще чего-то, чему Мишка и названия не знал.
Оробел парень, застыл у порога. Неудобно ему стало, видя такое богатство вокруг, за свою драную рубаху и босые ноги.
– Ты чего встал – проходи!
Из-за прилавка вышел давешний купец.
– Здравствуй, Михаил.
– И вам доброго дня, дядя Аникей.
– Разговор у меня к тебе есть. Помощника я к себе в лавку подыскиваю – чтобы грамотный был, счет вести мог. Был у меня помощник, да только зимой лихоманка его забрала. Давай-ка проверим, насколько ты учен. Держи!
С этими словами купец сунул Мишке в руки, покрытые цыпками, вощеную дощечку и деревянное писало.
– Пиши: два прибавить три.
– Чего писать, дядя Аникей – пять будет.
– Откуда знаешь?
– Так это – из головы.
– В уме, что ли, посчитал?
Аникей заставил Мишку писать разные слова, складывать и вычитать простые числа. Выполненным заданием остался доволен.
– Подходишь ты мне, парень. Вот только видок у тебя! – покачал он головой. – Всех покупателей мне распугаешь!
Мишка смутился. Он и сам это понимал, да денег на новую одежду у него не было. Видел парень монетки несколько раз, но в руках держать не приходилось.
– Ты честен ли, не воруешь? – неожиданно спросил купец.
– Как можно? – возмутился Мишка. – Я же крещеный, в церкву хожу.
– Ну – это я так, для порядка. Согласен ли ты работать у меня? Жалованье положу – одна деньга в седмицу.
Мишка не знал, что и сказать. Одна деньга – это много или мало?
Купец расценил Мишкино молчание по-своему.
– Ну, харчи в обед, само собой – мои.
– Согласен! – выпалил паренек.
– Однако же, – продолжал купец, – в таком виде тебе работать нельзя. Вот как сделаем. Я тебе рубаху и порты подберу. Как придешь в лавку, будешь переодеваться. А заработаешь деньжат – за одежу рассчитаешься, рубаха и порты твоими станут.
Обрадовался в душе Мишка, но виду не показал.
До обеда они вместе тюки тканей перетаскивали да пересчитывали. Товар перекладывал в основном Аникей и диктовал пареньку:
– Шелк красный из Синда – один. Атлас хорезмский, лазоревый – один.
Не успевал Мишка – сроду на восковой табличке писалом не писал, оттого и язык от усердия высунул.
До обеда они трудились, отрываясь от дела, когда покупатели заходили. В обед купец лавку прикрыл. На чистой тряпице снедь разложил: яйца вареные, кусок белого хлеба, лук, редиску, жбан кваса выставил. Квас вкусный, на ягодах сварен. От вида яств таких у Мишки аж скулы свело, но он терпеливо ждал, когда купец первым вкушать начнет.
Такой вкуснятины паренек еще не пробовал.
После перекуса снова принялись за работу, пока в лавке не стемнело.
– Тебя где черти носили! – стал ругаться дед, когда Мишка явился домой. – С утра глаз не кажешь, уж на дворе вон темень какая, а его все нету да нету!
– Не ругайся, деда, я работать у купца Лазарева стал. Он мне рубаху и порты новые справить обещал.
– Тогда другое дело, – смягчился дед.
Мишка похлебал постной похлебки с горбушкой черного ржаного хлеба да и спать отправился. Утомился за день с непривычки, аж пальцы на правой руке ломило.
И пошел день за днем в работе. Приходил Мишка в лавку в своей драной одежде, переодевался, а дальше – что Аникей скажет. Тюки подносил к прилавку, ткань помогал отмерять, на вощеной табличке записывал, сколько какой продано. За месяц освоился, обвык. Да так ловко стал управляться, что не успеет еще Аникей распорядиться, как Мишка уже и так несет то, что купец хотел. И записывать не забывал – даже без напоминаний. А в конце месяца Аникей торжественно вручил ему четыре деньги и за одежду распорядился:
– Носи, заслужил. Обувку тебе еще справим, дай только срок. На младшего приказчика похож будешь.
Как на крыльях летел Мишка домой – так хотелось похвастаться перед дедом и бабкой обновками! Ни с кем из ребят по пути не разговаривал, боясь выронить монеты, что во рту, за щекой держал.
Долго разглядывали дед с бабкой обновы, в руках мяли. Бабуля даже прослезилась на радостях.
В один из дней, когда Аникей надолго отлучился, Мишаня сам переложил тюки на полках: шелк – к шелку, ситец – к ситцу, атлас – к атласу. Да не просто переложил, а с учетом цвета – оттенки одного цвета к одному месту снес. Так и покупателю удобно, и купцу. Раньше все тюки и рулоны вперемешку лежали.
Явившийся под вечер Аникей удивился.
– Это кто же в моей лавке так похозяйничал?
– Подумал я, – сказал Мишка, – что лучше один материал в одно место сложить, другой – в другое, кучкой. И нам сподручно, и покупателю товар видно.
Аникей хмыкнул, удивленный, походил у стеллажей.
– Ладно, пусть полежит покамест, а там видно будет.
Нововведение оказалось удобным. Да и опыта паренек уже немного набрался. Явится покупательница, а Мишаня сразу к ней:
– Чего изволите? У нас весь товар отменный, заморский.
И сразу рулоны раскатывает. Слова словами, а перед яркой да красивой тканью ни одна женщина не устоит, хоть немного, но купит.
Смотрел на него Аникей и дивился:
– И откуда ты такой взялся? Прямо купец прирожденный! А года возьмешь, взматереешь, так и меня обскачешь!
Через месяц Аникей лавку пораньше закрыл.
– Пойдем-ка со мной.
И с Мишаней – на торг, что в центре был, на площади. Не торжище, конечно, как в Нижнем Новгороде или Пскове, но свои ряды есть – мясной, рыбный, оружейный…
Купец подвел Мишаню к сапожникам.
– А есть ли у вас сапожки короткие легкие для парубка?
Мишка аж расцвел. Никто его так раньше не называл.
Перемерили несколько пар, пока не подобрали по ноге – красной кожи, мягкие, на подошве из толстой свиной кожи. Поторговавшись, – какой базар без торга? – купец скинул цену, да и купил.
– Носи, помощник, заслужил. Я слово купеческое давал, стало быть – исполнить должен. И ты себе на носу заруби: коли слово дал – держи! Кровь из носа – держи! Тогда тебе люди верить будут и уважать тебя станут. И под слово твое и товар тебе в долг дать могут али другое чего. Понял ли?
– Понял, дядя Аникей.
С приходом Мишани у купца дела пошли веселей. Подбил парень итоги за один месяц, за другой – выросла прибыль-то.
А через два месяца купец сказал озабоченно:
– За товаром ехать надо, пока тепло и реки полноводны. Подсобки-то уже пустые, сам видишь – весь товар в лавке выложен. Ежели один в лавке останешься, сдюжишь ли?
– Цены знаю, отмерять могу, счету обучен. Полагаю – справлюсь, дядя Аникей.
– Боязновато. Вишь – Бог детей нам не дал, супружница здоровьем слаба, ей бы с домашним хозяйством справиться, а в лавке и опереться не на кого, окромя тебя.
– Я не подведу, дядя Аникей.
– Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь! Увидим по осени. Я ведь не в соседнюю деревню еду – аж в Псков. Хорошо, если с ветром повезет – попутный будет. На ушкуе-то против течения идти придется, за веслами попотеть. Да пока товар скуплю, да пока назад… Раньше чем через месяц, а то и поболе, не возвернусь. Выдюжишь?
– Спать-есть не буду, а не подведу.
– Ну – дай-то бог.
Через несколько дней купец уехал, дав парню кучу наставлений. В общем-то Мишаня и сам знал, что делать – освоился уже в лавке. Однако слушал Аникея со всем вниманием. Он – главный в лавке, хозяин!
Мишаня из кожи вон лез, стараясь угодить каждому покупателю. Хоть пару пуговиц продать, но только не отпустить покупателя без покупки. Когда покупателей не было – в лавке убирался, пыль протирал, мелкий товар повыгоднее на прилавке раскладывал.
За хлопотами время летело, и Мишаня с сожалением отметил, что лавка почти опустела – кончался товар-то! Когда уж Аникей явится?
Но пришел день – распахнулась дверь, и на пороге появился веселый, слегка пьяненький, загорелый купец.
– Ну здравствуй, Михаил!
Обвел взглядом полки и глаза вытаращил.
– А где товар-то?
– Продал, дядя Аникей!
– Не может быть! – не веря глазам своим, купец заглянул в опустевшую подсобку. – Хм! Ну тогда вот что. Давай сначала телегу с товаром разгрузим, а уж потом считать будем.
Они перетаскали баулы, рулоны и тюки в лавку и сложили кучей посередине. Купец уселся за прилавок и начал по вощеным дощечкам считать. Потом деньги пересчитал. Все сошлось до полушки.
– Молодца, Мишаня! Выходит – мне снова за товаром ехать можно? А что? Вполне до осени, до ледостава еще ходку сделаю. За рвение и честность еще две деньги тебе к жалованью добавляю!
Купец был доволен, отсчитал Мишане деньги. Рад был и Мишка. Нанял он плотников – стены у избы на два венца поднять, да печников – печку поправить. Зима, чай, впереди.
Преобразилась избенка! Дед с бабкой не нарадуются. Мишаня себя добытчиком почувствовал, даже ходить стал степенно, а не вприпрыжку, как раньше.
Через неделю купец и в самом деле снова за товаром уехал, успокоенный успешной Мишкиной торговлей. Хорошо теперь: товара много, выбор большой. Мишаня со временем в покупателях разбираться стал, не лебезил перед каждым. Зайдет в лавку молодица, а он ей:
– Ах, как тебе к лицу вот этот шелк! Личико еще краше и приятней будет. И все женихи – твои.
Зардеется девушка и обязательно купит шелку.
К мужской половине – другой подход. Зайдет, к примеру, женатый человек, Мишаня к нему со всем вниманием.
– Вот аглицкое сукно, износа не будет – как есть заморское. И подклада к нему, да пуговицы оловянные. Коли желаете – медные есть, но подороже. А четыре аршина возьмете, так я и скидку дам.
Насчет скидок Мишаня подсмотрел на торгу – у купцов новгородских. Те со свеями да прочими немцами общались, у них переняли. И пошел, пошел товар… Так что, когда Аникей с новой партией товара явился, Мишаня большую часть первой партии уже продал.
Подивился Аникей:
– Да у тебя талант купеческий, парень!
Он посчитал деньги, сверился по записи – сошлось.
– И ты молодец, Михаил, и я не промах оказался. И знаешь, почему?
– Скажи, дядя Аникей.
– Нужного человека найти непросто. Один идет, увидел камень и пнул его. А другой этот камень подберет, очистит его, а это – самородок золотой. Постарше будешь – поймешь.
Прошел год. На жалованье купеческом вырос Мишаня, подрос, отроком стал. Идет по улице – девчата заглядываются. В селе Мишаню уже узнавали и, несмотря на его молодость, здоровались уважительно. Вот только у Аникея здоровье сдавать начало, тяжело стало ездить за товаром.
– Михаил, я вот что думаю, – обратился к Мишане как-то купец. – Ты уже в торговом деле поднаторел, не пора ли тебе на ушкуе за товаром ходить? А я уж в лавке как-нибудь, по-стариковски управляться буду.
Мишаня и сам видел, как непросто давались Аникею торговые вояжи. Одно удерживало раньше от такой помощи хозяину – сам возрастом не вышел. Это здесь, в Чижах, Михаила знали. А явись он в тот же Новгород – кто с недорослем дела вести захочет?
Меж тем торговля обороты набрала, купец лавку расширил, свой ушкуй купил. Не лодья конечно, но все же свое судно. Известное дело – доставка товара в Чижи на чужом судне дорого купцу обходилась: «За морем телушка – полушка, да рупь перевоз». И команду свою купец набрал – четыре человека. Жалко было Аникею, если поднятое дело прахом пойдет.
Перед первым плаванием долго наставлял купец Михаила – к кому идти, какие цены за товар давать.
– Смотри, ты человек новый – обмануть могут. Товар сочти и лично проверь – каждую штуку.
– Хорошо, дядя Аникей, я понял.
– Для команды ты – начальник. Кормчему подчиняется команда в деле речном – куда судно править, где паруса поднять, где на ночевку встать. А кормчий – тебе. Для него ты – это как я. Уяснил ли?
– Боязновато. В лавке я освоился, а тут – взрослыми мужиками командовать! Вдруг взропщут, ежели что не домыслю, дядя Аникей?
– Прежде чем команду дать, обдумай ее трижды. Коли дурные приказы отдавать будешь, на смех поднимут. А солидно, с умом держать себя станешь – и взрослые подчинятся. Кормчий Павел – человек надежный, ему довериться можно. Трудно будет – с ним посоветуешься. Ты совету бывалых людей не гнушайся, в том сраму нет. А вот ежели склонишься к какому решению – уже не отступайся, до конца иди.
Аникей отдал Мишане матерчатый пояс с зашитыми в нем монетами.
– Пояс не снимай в дороге, а когда на место прибудешь, на торг с ним не ходи – лихие люди враз срежут, даже и не почувствуешь.
– Ага, понял, дядя Аникей.
– Тогда с богом. Пошли, до ушкуя провожу.
У берега, у бревенчатой пристани покачивался на волнах кораблик. Поперва он показался Мишане большим – двадцать шагов в длину, шесть – в ширину, да мачта посередине.
– Здравствуйте, добры молодцы! – поприветствовал команду купец. – Ноне с приказчиком моим младшим – Михаилом – пойдете. Слушайте его, как меня самого. Первое плавание у парня, если что не так – подскажите. Да думаю, на реке-то Павел все знает, чай – три десятка лет за веслом.
Михаил с пристани спрыгнул на ушкуй. Палуба непривычно качалась под ногами. Мужик из команды привычно отвязал причальный конец, и ушкуй медленно отвалил от причала.
По лицу Аникея, изборожденному морщинами, текли слезы. У Мишани сжалось сердце. Вот сгорбленная фигурка купца на берегу реки исчезла за поворотом. Ушкуй уверенно шел вперед, в неведомые Мишане дали.
Матросы уселись на весла – выгрести на стремнину. Они были заняты своим привычным делом, а Мишаня не знал, куда себя деть.
– Поди сюда, – позвал с кормы Павел, стоявший за рулевым веслом. – Стой рядом, за берегами приглядывай, запоминай. Ходка у тебя первая, но мыслю – не последняя, потому – пригодится. Ты еще вьюнош молодой, у тебя все впереди.
Ушкуй выбрался на середину Вятки, и его подхватило течением. Кормчий приказал поставить парус. Матросы потянули за веревки, расправившийся – парус хлопнул на ветру, надулся, и кораблик ускорил ход.
– Повезло, вишь, нам, – и ветер попутный! – радовался Павел.
Мишаня больше глазел по сторонам. Он никогда не уплывал от Хлынова так далеко. Родные Чижи, селище возле Хлынова, он знал. В самом городе бывал – а вот дальше?
– Дядя Павел, а кто на левом берегу живет?
– Какой я тебе дядя? Павлом зови. А живут там разные племена-народы. Чуваши, черемисы, мордва. Они больше под Казанское ханство тяготеют.
– А далеко ли нам плыть?
– Далековато, парень. Сначала спустимся по Вятке до впадения Пижмы, по ней поднимемся до самых ее верховьев, потом – волоком до Ваи, из нее – в Усту, дальше – Ветлуга, а уж из нее – в Волгу. По-татарски она Итилем называется. А там сам решай – в Нижнем Новгороде пристанем али в другие города – Ярославль, скажем, добираться будем. Только хозяин твой, Аникей, в Нижний все время ходил. Он и ближе, и ярмарка там знатная – все товары есть.
Мишаня про себя решил, что и он первую ходку за товаром в Нижний сделает. Боязно поперва далеко забираться.
– Хорошо идем, – довольно улыбаясь, сказал Павел. – Вятка ноне полноводная, отмелей нет, и ветер попутный; да и течение помогает.
После полудня на берегу показался город.
– Павел, а это что за село?
– Не село – городок. Котельнич называется, Хлыновского уезда.
Тянулись берега, поросшие лесом. Иногда, завидев приближающийся ушкуй, к воде подходили какие-то люди, призывно приглашая пристать к берегу.
– Павел, чего это они?
– Товар предлагают: шкурки, рыбу вяленую али сушеную, поделки из дерева – ложки, лопаты, грабли.
– Чего же ты мне раньше не сказал?
– Зачем тебе рыба да ложки?
– Они не нужны, а меха можно было бы посмотреть.
– Эх, молодо-зелено, а еще приказчик, – добродушно улыбаясь, сказал Павел. – Меха надо брать по весне, в крайнем случае – ранним летом. Когда зверя зимой добывают, мех гуще, такой и греет лучше. И от выделки мездры качество зависит. В этом деле глаз набить надо – пощупать, присмотреться.
– Верно, я как-то не подумал. Я ведь у Аникея больше тканями занимался.
Когда начало смеркаться, Павел направил ушкуй к берегу и пристал в заводи, объяснив Мишане, что здесь ночевать следует. Видно, стоянкой этой пользовались и ранее – на поляне были выжжены круги от костров.
– Павел, еще не темно, дальше плыть можно.
– Плыть-то можно, только как в темноте потом дрова для костра искать да кашеварить?
Мишаня пристыженно замолчал. И здесь Павел прав. Говорил же Аникей: «Трижды подумай, прежде чем что-то сказать».
Матросы с ушкуя нарубили сухостоя, развели костер и подвесили закопченный котел, зачерпнув воду из реки. В забулькавший кипяток щедро сыпанули пшена, нарезанного сала, соли с перцем.
Вскоре от котла пошел ароматный дух. Павел, помешав варево, попробовал.
– Готово! Мужики, садитесь трапезничать.
Все уселись в кружок вокруг снятого с огня котла и потянулись к нему ложками. А у Мишани и ложки-то своей не было. Хоть плачь от досады!
Павел ухмыльнулся, сходил на ушкуй и принес деревянную – из липы – ложку.
– Держи! Впредь имей свою.
Еще один урок преподал Мишане кормчий.
Кулеш был горяч и вкусен. Мишаня заработал – ложкой.
– Не части – по очереди, по кругу.
И здесь оплошность! Не бывал ранее в походах парень, не ел гуртом, не знал мелочей. Кушать сначала начинал кормчий, как главный на судне, за ним, по очереди – члены команды.
Матросы с аппетитом ели. Мишаня, прислушиваясь с интересом к их неспешному разговору, не заметил, как вокруг сгустилась тьма, на небе высыпали звезды. Лицо от близкого огня костра раскраснелось, стало даже жарко, а со спины подступала ночная прохлада – приходилось поворачиваться к костру то одним, то другим боком, чтобы согреться.
В животе у Мишани разлилась приятная тяжесть, веки стали слипаться.
– Первую вахту несет Никанор, за ним – Трофим.
Все, кроме вахтенного, улеглись спать. Павел устроился на ушкуе, остальные расположились на берегу.
Усталый Мишаня, подложив руку под голову, снова и снова вспоминал впечатления первого дня пути и пытался представить себе другие города, в которых они побывают. А воображение несло его еще дальше – в иноземные страны с другой стороны Черного моря, о которых говорили матросы. Неведомые и далекие, как Стожары, поблескивающие над головой…
Ночь прошла спокойно, и Мишаня отлично выспался. Утром – едва только забрезжил рассвет – вахтенный развел костер, вскипятил воду и бросил туда горсть травяного сбора. Попили горячего – душистого настоя, похрустели сухарями и – снова в путь.
От реки тянуло сыростью, было зябко. Но потом поднялось солнышко, пригрело.
Около полудня Павел скомандовал опустить парус, налег на рулевое весло. Ушкуй стал поворачивать вправо и вошел в русло небольшой реки.
– Пижма, – пояснил Павел.
Снова подняли паруса и шли под ними почти до вечера.
– Везучий ты, парень: ветер все время попутный, под парусом идем, на весла не садились, – сказал за ужином кормчий.
После кулеша – снова в сон. Только поспать не удалось. Когда наступило время второй вахты – ближе к первым петухам – раздался всполошный крик:
– Тревога! Тати!
Все мгновенно вскочили и бросились к ушкую. Расхватали из носового рундука топоры да сулицы – эдакие коротенькие метательные копья в три локтя длиной – и кинулись назад на полянку, где вахтенный Капитон с кем-то схватился. В слабых отблесках едва горевшего костра Мишаня никак не мог разглядеть – кто с кем дерется. Не долго думая, он бросил в костер валежник. Костер ярко вспыхнул и осветил поляну.
Четверо чужих обросших мужиков в драной одежде дрались с командой. Чужаки, держа в руках дубины довольно жуткого вида, напирали, пользуясь превосходством в длине своего оружия. Силы были примерно равны, и бой шел с попеременным успехом. Слышались крики ярости, стоны от ушибов, крепкий матерок.
Мишаня никак не мог определиться, что ему делать – он растерялся. Павел крикнул:
– Помогай!
Чем? Как? Мишаня выхватил из костра горящую головню, подскочил сбоку к нападавшему мужику и ткнул ему головней в лицо. Мужик взвыл, волосы у него на бороде затрещали и вспыхнули. Мужик заорал, бросил дубину и схватился за лицо.
Матрос – а это был Никанор – тут же воспользовался удобным случаем и сулицей ткнул нападавшего в живот. Мужик рухнул на землю и засучил ногами. Мишане стало страшно, он отбежал в сторону.
Численный перевес сразу сказался, разбойники дрогнули, и когда Трофим раскроил топором голову еще одному татю, побежали и скрылись в темном лесу.
– Фу, отбились! Сколько же этого дерьма развелось – ни тебе по дороге с обозом проехать, ни на стоянках отдохнуть спокойно не дают. Раненые есть? – спросил Павел.
– Кажись, у меня рука сломана, – простонал Капитон.
На него напали неожиданно, и он не успел защититься. Благо тревогу поднял.
Корабельщики содрали толстую кору с дерева, наложили ее на руку и все обмотали холстиной. Спать уже никто не ложился.
– Молодец, парень, ловко ты головней в харю-то ему ткнул! – похвалил Павел. – А вообще-то знай, что какое-никакое оружие у нас в носу ушкуя лежит: топоры, сулицы – даже меч!
Мишаня кивнул и спросил:
– А почему у него волосья на бороде затрещали?
– Тати по лесам сидят, бани годами не видят и руки после жирной пищи о бороду вытирают. Промаслена борода-то, потому и загорелась. У тебя по годам твоим малым борода еще не растет, откуда тебе об этом ведать?
За полдня они успели подняться до верховьев Пижмы. Тут река уж вовсе узкая стала, в иных местах борта о берега задевали. От берегов команда и отталкивалась жердями. Мишка с интересом ждал – чем это кончится?
Все оказалось проще.
На берегу показался мужик в одних портах – без рубахи и босой.
– Все, добрались до волока! – довольно сказал – Павел.
Мужик на берегу подошел поближе.
– Что, хозяин, перетаскивать будем?
– Будем.
– Две монеты.
Кормчий протянул мужику приготовленные деньги. Мужик свистнул залихватски – так, что уши заложило. Вскоре из леса появились еще мужики, ведущие коней в узде.
Ушкуй выволокли на берег, поставили килем на желоб из бревен, густо смазанных пахучим дегтем, впрягли лошадок и потащили-поволокли. Команда шла следом.
Волокли судно часа три, потом столкнули его в небольшую речушку – носом по течению.
– Счастливо добраться!
Матросы стали отталкиваться от берега жердями, и ушкуй, подхваченный течением, медленно двинулся вперед.
– Ну, видел теперь, что такое «волок»? Мы из Пижмы в Ваю перебрались. Еще две речки впереди, и мы в Волге. А там уж плыви куда хочешь.
– Павел, а почему нельзя по Вятке в Каму? Я слыхал, что Кама в Волгу впадает.
– Спору нет, можно и так. Реки полноводные, и деньги за переволок платить не надо. Только закавыка одна есть. Там, где Кама в Волгу впадает, город татарский стоит, столица ихняя – Казань называется. Мимо никак не пройдешь. И мытари, что деньги со всех судов взимают в пользу хана казанского. К тому же путь сей длиннее, а потому дольше. Понятно?
– Спасибо, понял.
Торгуя в лавке Аникея, Михаил даже не подозревал о множестве преград, стоящих у русского купца на его пути за товаром, и тонкостей, о которых купец не должен был забывать. Это если погода благоволит, нет дождя или бури.
Через неделю ушкуйники добрались до Нижнего Новгорода.
Мишка считал, что Хлынов – город большой. Оказалось, он ошибался. Нижний был велик, даже громаден. Стены крепости каменные, а не из дубовых бревен, как в Хлынове. Ярмарка – глазом не окинешь! А шуму-то!
Поперва Мишка растерялся. Да вспомнил наставления Аникея. Пояс с деньгами в рундук сунул, предварительно отсыпав немного. С ними и отправился на торг.
Длинными извилистыми рядами тянулись навесы. Торговцы сбивались в ряды – мясной, рыбный, меховой.
Нашел Мишка и ряд, где торговали тканями. А тут уж он в своей тарелке: щупал, тянул на разрыв ткань – не ветхая ли? Торговался за каждую полушку. Сбросил еще цену за опт. Продавец в конце, когда уже по рукам ударили, удивился:
– Гляди-ка, – мал, а ухватки, как у матерого купца. Тебе куда товар доставить?
Мишка объяснил, где стоит ушкуй.
Забрел он в оружейный ряд. Долго приценивался и купил себе нож обеденный, малый, в чехле. Без него как без рук – ни хлеба отрезать, ни мяса. Гордо повесил на пояс – первый нож его.
И снова по рядам: прикупил пуговиц оловянных, медных и даже несколько штук из жемчуга. Дорогие – страсть, но только богатые модницы и в Хлынове и в Чижах были.
Еще бы ходил Мишка по торгу, да солнце на закат пошло. Пришел на пристань, а там уже матросы перекидывают тюки и рулоны тканей на ушкуй. Удивился Мишка: подвода с верхом гружена товаром была, разгрузили, – а на ушкуе места не убавилось. Это сколько же телег с товаром в ушкуй войдет?
Следующим днем Мишаня закупил шелк синдский из-за Великой стены, парчу персидскую. Закупил бы и еще разных товаров, от обилия которых разбегались глаза, да деньги в поясе к концу подходить стали. Зато знал теперь молодой приказчик, какие товары и почем есть в Нижнем.
И решил Мишаня, что не только тканями торговать надо. Много чего диковинного узрел на Нижегородской ярмарке паренек, а на редкий или необычный товар завсегда свой покупатель найдется. Например, бумага – тоже из Синда. Грамотеев, что писать умеют, в Хлынове немного, но они есть. Стало быть, надо взять немного, попробовать. Ведь еще в детстве слышал он от деда, что нельзя класть все яйца в одну корзину. И в торговле тако же. Шире выбор у покупателя быть должен, тогда и купец с прибылью будет. Эх, открыть бы свое дело, да денег мало, скопить требуется. «Впрочем, какие мои годы, – подумал Мишаня, – еще успею, а терпения и прилежания мне не занимать».
Этим же вечером, после приема и перегрузки товаров ушкуй двинулся в обратный путь, потому как за стоянку у пристани платить надо было, а денежки Михаил считать умел.
До сумерек они спустились вниз по Волге изрядно, остановились на ночевку на левом берегу. Правый – это уже опасно: чужие, не русские земли. Можно не только товаров лишиться, но и самой жизни.
А уж с утра – известными путями: поворот на Ветлугу, затем Уста, Вая, волок до Пижмы, а там уж и Вятка. Почитай, дома.
В Чижах подивился купец столь быстрому возвращению, удовольствия скрыть не мог. На радостях в качестве награды отсыпал Мишане медяков. Купил молодой приказчик на торгу деду с бабкой мешок муки, крупы гречневой да пшенной. Для стариков – целое богатство. Первая ходка за товаром – не последняя, а кто о стариках кроме Мишани позаботится?
Однако же и еще монеты оставались. И Мишаня решил найти им разумное применение. Помнил он, какая растерянность и какой страх овладели им при нападении разбойников. Жизнь свою и товары нужно уметь защищать, не то перед татями от ужаса застынешь, как лягушонка перед змеей.
На счастливый случай, по соседству, через дом от Мишани, жил отставной воин из боярской дружины – Митрофан. В одном из сражений с татарами ранен он был в левую руку. Сам выжил, а рука усохла, даже кружку с водой удержать ею не мог. Вот к нему и обратился Мишаня следующим днем.
– Здравствуй, сосед Митрофан!
И туесок с мукой на стол поставил. Знал уже Мишаня – деловой разговор с подарков начинать надо.
– И тебе доброго здоровьичка, Мишаня! Как дед с бабкой?
– Живы пока, хворают понемногу.
– Года! Тебя чего видно не было?
– Так за товарами на ушкуе в Нижний ходил.
– Эвона как! Неуж одного Аникей-купец отпустил и деньги доверил?
– Истинно так!
Для убедительности Мишаня перекрестился.
– Потому к тебе и пришел, Митрофан. Помощь нужна.
– Не помощник я, Мишаня. Вишь, рука немощна, не владаю ей.
– Не торопись, Митрофан. На стоянке тати на нас напали. Команда отбилась с трудом. А я и оружием никаким пользоваться не умею. Ткнул разбойника горящей головешкой в лицо – вот и весь мой отпор. Научи оружием владеть, ведь для этого и одной правой руки хватит.
– Садись. Долгий разговор у нас получается. Лет-то тебе маловато, не всякое оружие в руках удержишь. А его ведь не только держать надо – еще и владеть им, атаки ворога отбивать.
– Так что же мне теперь – несколько лет ждать, пока вырасту? – обиделся паренек.
– Экий ты торопливый. Я раздумываю, что подобрать под твое сложение, чтобы посильно было. Копье али меч не по руке тебе еще – тяжеловаты. Пожалуй, кистень – в самый раз!
Это уж потом кистень причислят к разбойничьему оружию. В средние же века пользоваться кистенем не гнушались и лица княжеского звания, бояре и знатные горожане. Ходить по городу в мирное время с мечом на боку было дурным тоном. А кистень что? Спрятал его в рукаве – и не видно. А случись, лихие людишки в темном переулке нападут – защита!
Делались кистени из разных материалов: железные, свинцовые, из мореного дуба, из кости. Были они разной формы, размеров и веса. Для повседневного ношения – полегче, а для боя, да против защищенного броней противника – тяжелые, и не круглые, как шар, а шипастые. Броню пробить они, конечно, не могли, но сталь на шлеме гнули при ударе так, что череп раскалывался, как орех.
К кистеню прикрепляли ремень из тонкой моченой кожи или железную цепочку, а на запястье надевали петельку. Вытряхнул из рукава в ладонь кистень перед броском – и оружие к бою готово. Метнул во врага, подтянул за цепочку – и оно снова в руке. Удобное и скрытное оружие. Так все это подробно растолковал Митрофан Мишаньке.
– Ну и последнее – о цене. Я не жлоб, чтобы с соседа последнюю рубаху снимать, но полагаю, по ногате за день занятий будет в самый раз.
– Весь день не могу, Митрофан, мне в лавке быть надо.
– Целый день тебя никто и не просит. После работы поупражняемся немного, но по возможности – каждый день. Оружие – любое – каждодневных упражнений требует. Кистень-то у тебя есть?
– Откуда? Я же не знал, что ты его выберешь!
– А пойдем в Кузнечную слободу – там и подберем тебе кистень по руке.
Мишаня не стал откладывать покупку в долгий ящик, тем более – Митрофан сам предложил сходить.
Старый воин привел его в дом знакомого кузнеца, вернее – в кузницу его за домом. Жутковато здесь показалось Мишане с непривычки: стены в копоти, в печи огонь гудит, поддуваемый мехами подмастерьем. Сам кузнец по пояс голый, только фартук кожаный впереди. Левой рукой щипцами раскаленную докрасна железяку на наковальне держит, а правой – молотом по железяке бьет, искры во все стороны летят. От звона уши заложило.
Увидал кузнец вошедших, кивнул головой, ударил железяку еще несколько раз, да и сунул ее в горн.
Вышли во двор. После кузницы июньское тепло показалось прохладой.
– Давненько не видел я тебя, Митрофан, – здравствуй!
– И тебе здоровья, и Бог в помощь, Мартьян! Вот, привел соседа своего, кистень по руке приобрести хочет.
– Это можно.
Кузнец подошел к ящику, откинул крышку:
– Выбирай!
У Мишани глаза разбежались. Однако Митрофан сразу потянулся к небольшому железному шару на узком кожаном ремешке.
– Похоже, этот по руке парню придется. Ну-ка, возьми в ладонь, сожми.
Мишаня взял увесистый шар. Кузнец и Митрофан с интересом уставились на его руку.
– В самый раз. А вырастешь – новый подберешь. Надень-ка петельку на руку.
Оба – и Мартьян, и калека-воин – растянули ремешок.
– Да, как по нему делал. Берем.
Торговались они недолго. Мишаня потратил почти все свои деньги, но покупкой остался доволен.
У дома Митрофана расстались.
– До завтра, сосед, вечером жду, – и старый воин ушел в дом.
Зайдя в свой двор, Мишаня решил опробовать покупку. Подойдя к сараям, оглянулся – не видит ли кто? Для начала метнул грузик в доски. Тот отскочил и пребольно ударил парня по колену. Мишаня чуть не взвыл от боли. Нет, уж лучше пусть Митрофан поучит.
Так и повелось. С утра Мишаня в лавку идет – торговать, а после работы – к соседу.
– Вытряхни грузик из рукава, – учил Митрофан. – Можешь сразу снизу бросать – без замаха, но удар при этом несильным получится, да и придется он только по животу. Помни, что от кирасы или щита грузик отскочить может.
Митрофан вытащил из кармана репу и положил ее на вкопанное короткое бревно.
– Попади!
У Мишани из десяти попыток удалась только одна.
– Иди домой и упражняйся.
Только через неделю, когда Мишаня сносно стал попадать в цель, Митрофан стал учить его попадать в цель движущуюся. Он привязал к бечевке репу, потащил ее по траве.
– Ударь.
К своему стыду Мишаня ни разу не попал по цели.
– Иди, занимайся сам.
Мишаня уговорил соседских мальчишек таскать репу на бечевке, купив им сладкого петушка на палочке. Он измучился сам и загонял мальчишек, пока не научился попадать в нее с первого раза.
Митрофан проверил его умение, похвалил.
– А теперь ударь сбоку. Смотри, как надо!
И снова Мишаня упражнялся. Потом пришел черед учиться кистенем выбивать оружие из руки врага. Причем высшим мастерством было не просто выбить, а и забрать оружие противника себе.
– Вот, гляди, как надо это делать. Грузик кидаешь чуть в стороне от сабли или меча, а потом делаешь резкий рывок в сторону. Грузик начинает наматывать ремешок вокруг лезвия. И теперь резко – на себя. Саблю или меч пальцы держат, а твоя рука-то сильнее пальцев, – выдернешь оружие у врага. Только когда меч или нож к тебе полетит, не поранься, за себя уводи и – на землю.
Дома Мишаня воткнул палку в поленницу дров и стал упражняться на ней. Не все выходило гладко, доставалось и палкой в лоб – хорошо еще, что не кистенем.
Вот только учебу вскоре пришлось прервать. В лавке продали часть товара, и купец, выручив деньжат, снова отправил Мишаню за товаром. А Мишаня возьми да и предложи ему:
– Чего вхолостую ушкуй гнать? Надо местных товаров купить – воска, меда да мехов на все деньги. Продам – прибыль будет, на все вырученные деньги нового товара куплю – двойная выгода.
– Я уж и сам об этом думал. Одно плохо – долго продавать, на все лето застрять можно.
– А зачем стоять? Оптом продать! Прибыль не столь велика, но все же с выгодой будем.
Купец помялся.
– Пробовал я не раз, но пока от своего товара избавишься, в лавке – в Чижах – уже пусто.
– Лучший выход – поставить в Нижнем свою лавку и нанять приказчика, пусть торгует.
– И об этом думал. Только честного человека трудно найти. Он ведь там без хозяйского глаза будет. Думаешь, такие как ты – грамотные, честные да разворотливые – на каждом углу валяются?
– И все же я попробую.
– Смотри, Михаил, моими деньгами рискуешь.
– Без риска удачи не видать.
Купец надолго задумался.
– А, семи смертям не бывать, одной же не миновать. Пробуем!
Два дня они закупали шкурки лисы, енота, барсука, волка, скупали бочонки с медом. Воска только не нашли. Погрузились в ушкуй, и отправился Мишаня во вторую свою ходку.
Едва они добрались, как Мишаня на торг побежал. Сыскал покупателя на мед, который тот забрал сразу же. Вот с мехами набегался парень, пока выгодно их пристроил. А самое главное – договорился о регулярных поставках. Особенно оптового покупателя интересовали шкурки белки, бобра и соболя.
Торговать мехом Михаилу понравилось. Мех – товар легкий, ушкуй не перегружен, по течению стрелой летит. А собираясь в обратный путь, кроме обычного товара – тканей – он набрал соли в мешках, рассудив, что впереди осень, крестьяне рыбу, мясо солить будут, и цены на соль сразу же возрастут.
Удивился Аникей быстрому его возвращению, расщедрился на премиальные. А за соль попенял:
– Когда еще засолка начнется? А покамест товар стоять будет. Деньги все время в обороте, в движении быть должны, тогда они прибыль принесут.
Но Мишаня не стал ждать у моря погоды: он нанял подводу, погрузил на нее мешки с солью и отправился к рыбакам, что артелями на берегу приживались. Одни рыбу ловили, другие ее коптили, солили, вялили. И соль была нужна всегда.
Соль была товаром почти стратегическим. Каждый имел на поясе маленький мешочек, где был запас соли вперемешку с перцем. Солили каждое блюдо по вкусу, обильно.
И продал-таки Михаил соль. Не сразу продал – за два дня. Рыбаки взяли четыре мешка и подсказали, что к кожевенникам еще съездить можно. Те взяли сразу, молча отсчитав деньги.
К исходу второго дня вернулся Мишка в лавку к Аникею, вывалил из суконного мешочка груду монет на прилавок.
– Считай, дядя Аникей. Здесь – за соль.
Не рвачествовал Мишка, не ломил цену за соль, а покупатели рассчитались по совести. И получилось в итоге, что соль вышла «сам-два», то есть двойная прибыль.
Купец только ахнул.
– У тебя легкая рука, парень, и талант торговать. Помяни мое слово: еще пару лет, и ты свою лавку в Чижах или Хлынове откроешь и переплюнешь всех. Я, почитай, всю жизнь купечествую, а с твоим приходом обороты выросли. Чутье у тебя на выгоду. Станешь богатым – не забудь старика.

Глава 2

В неустанных трудах и хлопотах минул год. Мишка вытянулся, мышцы налились силой, и он уже не походил на того пацаненка, которым был три года назад. Постоянные физические упражнения, плавание на ушкуе на свежем воздухе и сытная пища сделали свое дело.
Приоделся Мишаня: сапоги да кафтан купил, ходил в шелковой рубахе, а не в рванье. И про деда с бабкой не забывал – их принарядил. Кистенем баловался: то голубя зазевавшегося сшибет, то воробьев несколько, и мясной приварок к супчику не помешает. К Митрофану регулярно захаживал, когда не уезжал за товаром.
Научил Митрофан Мишку ножи метать – снизу, сверху, из-за спины. Нож приобрел Мишка хороший, боевой. Силу в себе почувствовал. Идет по бревенчатому тротуару – мужики первыми здороваются, несмотря на возраст.
Деньжат скопил Мишаня, подумывая вскорости свое дело открыть. Одна загвоздка – помощника нет. За товаром уедешь – лавку закрывать надо. Позарез нужен помощник, да только где его найти? Вспомнил Мишаня слова Аникея, что хороший приказчик на каждом углу не валяется. Прав был Аникей.
Жалко Мишке купца – быстро постарел Аникей за год, сдал, все чаще про болезни свои заговаривать стал. Видел Мишка – тяжело уже ему даже в лавке одному управляться. Дальше без помощника – никак. И дело свое открыть Мишке хотелось, и уходить от Аникея было жалко. Ведь купец его в люди вывел. Оставь его сейчас Мишка – захиреет Аникеева лавка, потому как сам ездить за товаром он не сможет. А деньги, сколько бы их не накопил, имеют свойство кончаться, если кубышку не подпитывать.
Но с весны все начало меняться. Взять хотя бы первую после зимы ходку за товаром. В лавке уже пустовато стало, и Мишаня едва дождался, когда с рек лед сойдет. Реки полноводны были, течением несло сучья, упавшие деревья и другой мусор.
Кормчий Павел, едва Мишаня заикнулся о ходке, почесал затылок:
– Опасно! С деревом-топляком столкнуться можно. Пробоины от них такие, что ушкуй вмиг затонет – едва успеешь за борт спрыгнуть.
– А впередсмотрящего посадить?
– Не учи ученого. Только и он не всегда топляк под водой разглядит. Ладно, давай попробуем потихоньку.
Трудная ходка выпала. Ушкуй с трудом уворачивался от полузатопленных деревьев, впередсмотрящего обдавало брызгами холодной воды. Помогало лишь то, что Павел помнил наизусть все отмели, повороты да еще глубины по-весеннему полноводной реки.
На волоке их ушкуй оказался первым после зимы.
Неплохо продал свой товар Мишаня – обозы после зимы уже не ходили, а судоходство толком еще не началось, и потому приезжих купцов-конкурентов было мало. Закупился на все деньги и – в обратный путь. Течение встречное, сильное, ветра нет – парус не поставишь. И пришлось команде на веслах сидеть, работая до седьмого пота и кровавых мозолей на ладонях.
Уже когда в Вятку вошли, заметили на правом берегу человека. Увидев ушкуй, он стал размахивать руками и что-то кричать, явно стараясь обратить на себя внимание.
Павел посмотрел на Мишаню.
– Что делать будем?
– Подойдем поближе. Узнать надо, чего он хочет.
Когда подошли поближе к берегу, стало видно, что это башкир. На голове – национальный головной убор колаксын – шапка, отороченная мехом дикой лисы, халат, расшитый орнаментом. Человек был явно не из бедных.
– Эй, урус, купи невольницу – задешево!
– Зачем она мне?
– По хозяйству помогать будет – не знаешь, зачем невольница нужна?
– Не надобна!
– Тогда я ее утоплю!
Ушкуй стоял в тридцати аршинах от берега – приходилось перекрикиваться. Павел опасался подходить ближе – вдруг это засада, а разговор о невольнице – приманка.
– Зачем в поход брал, если утопить хочешь?
– Конь пал, везти не на чем.
Объяснение правдоподобное. Только невольников всегда пешком гнали. Скорее всего, единственная причина – грязь. На лошади, и то с трудом пробраться можно, да и то – если ехать не по дороге, а по траве, где земля еще держала.
– Ладно, что хочешь за невольницу?
– Пять таньга.
Мишаня пересчитал последние оставшиеся монеты – всего четыре.
– Четыре дам.
Башкир задумался на мгновение:
– Ни тебе, ни мне – четыре с половиной!
– Нет у меня столько – только четыре! С ярмарки иду, все деньги в товар вложил. Богом клянусь!
Башкир скривился, как будто лимон раскусил.
– Э-э-э, давай!
– Ты хоть невольницу покажи, – вмешался Павел, – вдруг это старуха немощная!
– Твоя правда, смотри товар!
Башкир махнул рукой. Из-за кустов вышел еще один башкир – в драном войлочном халате. Он тащил за волосы молодую девушку – девчонку почти.
– Смотри, урус!
Лицо девчонки было в синяках, одежда местами порвана.
– Дяденьки, спасите от поганых! – взмолилась девушка. И тут же получила от башкира кулаком в спину.
– Молчи, невольница, а то я тебе язык отрежу! Видишь, мужчины разговаривают!
Ушкуй подошел поближе к берегу, но не пристал. Михаил оторвал кусок ткани, завернул монеты и бросил их на берег. Башкир в колаксыне ловко поймал монеты на лету, развернул, пересчитал.
– Все честно. Забирай товар.
Он подтолкнул девушку.
Та рванулась, вошла в воду, замерла на мгновение – уж больно вода холодна. Потом дернулась вперед, протянула руки. Сидевший на носу Трофим ухватился, приподнял ее и поставил на палубу ушкуя. С подола мокрого платья стекала вода, босые ноги посинели от холода.
Команда оттолкнулась от мелководья веслами, отошла от берега и вывела ушкуй на стремнину. Полагаться на порядочность незнакомых людей, тем более – неверных, как прозвали на Руси мусульман, было бы верхом неосторожности.
Не занятый греблей Михаил подошел к девушке. Та без сил опустилась на палубу, не в состоянии еще поверить в неожиданное спасение из плена.
– Как тебя звать?
– Елизаветой батюшка нарек.
– Лиза значит. Откуда ты, из каких краев?
– Рязанская я.
Рязань была удельным княжеством, не подвластным великим московским князьям.
– Как к башкирам попала?
– Он меня у татар перекупил, видно – к себе в улус думал привезти, а тут распутица. Кони у него из сил выбились, а подо мною – пал.
– Отдыхай, поешь вот.
Мишаня достал из холщового мешка краюху хлеба и кусок сала, быстро нарезал и протянул девушке. Но Лиза взяла только хлеб и жадно впилась в него зубами.
– А сало чего же не берешь? Неуж тебя в мусульманство обратили?
– Так ведь сейчас Троицкая седмица, пост, мясное вкушать грешно.
– Странствующим, воинам и болящим – можно. Что-то ты набожная больно!
– Так отец мой убиенный, Царствие ему небесное, священником в селе был, пока татары не напали.
Девушка осенила себя крестом.
– Так ты сирота теперь?
– Выходит – так.
– А меня Михаилом зовут, я приказчиком у купца Аникея служу. Мы из села Чижи, что рядом с Хлыновым. Да ты ешь, ешь.
Мишаня отошел к стоящему на корме Павлу.
– Чего теперь с ней делать-то?
– Сам купил, сам и решай. К деду с бабкой своим определи, пусть домашнюю работу делает – печь истопить, похлебку сварить, в избе подмести, кур накормить.
– Верно, и как я сам сразу не догадался.
Первым делом по приходу в Хлынов они стали разгружать ушкуй. Не бросать же его с товаром у пристани!
Когда первая подвода с тканями подъехала к лавке Аникея, купец удивился:
– Это что еще такое?
– Да вот – невольницу купил, Лизаветой звать.
Купец неодобрительно посмотрел на Михаила.
– Сколько на свете живу, отродясь невольниками не торговал. Богомерзкое это дело!
– Да ты что, дядя Аникей! Я же не торговать ее взял – из плена башкирского выкупил. Сирота она, из Рязани.
– Тогда совсем другое дело! Ну, раз сам купил, сам с ней и определяйся.
Они продолжили разгружать товар.
Уже поздно вечером, при свете лучины, стали подсчитывать – сколько чего куплено и почем.
Сидевшая до того в углу лавки Лиза подошла поближе к Михаилу, писавшему на восковых дощечках, вгляделась.
– Любопытствуешь?
– А можно мне?
– Неуж писать-читать умеешь?
– Батюшка научил.
На Руси писать-считать умели монахи, люди бояр-ского и княжеского звания, немногие купцы да житии люди – писари и столоначальники. А уж грамотные женщины – редкость необычайная. «Хм, похоже, приобретение ценное».
У Аникея сразу ушки на макушке, стойку сделал, ровно охотничий пес. И к Мишане ласково:
– Зачем тебе еще один лишний рот в избе? Продай ее мне.
– Не торопись, дядя Аникей, я и сам еще с Лизаветой не определился.
Похоже, Лизавета – грамотный работник, удачно Михаилу в руки попала. Хитер Аникей, с ходу ситуацию оценил, перекупить предложил. Однако если она и в самом деле грамотна да прилежна – самому пригодится.
Они свели счеты, Аникей отсчитал Мишане деньги, и молодой приказчик отправился с невольницей к себе домой.
Супротив ожиданий дед с бабкой встретили невольницу приветливо. А уж когда Мишаня объявил, что Лизавета сирота и выкуплена им из неволи, то и вовсе стали относиться к ней, как к дочери.
Бывшая невольница освоилась на новом месте. Работницей она оказалась хорошей. Каждый день Мишаня отмечал перемены в избе: то занавеска новая появилась на печи, где дед спал, то стол до желтизны выскоблен. Миски намыты, приготовлено вкусно, в избе чистота. Не промахнулся с приобретением молодой приказчик. И набожна – каждое воскресенье спозаранку в церковь на службу ходит.
Через неделю Мишаня со спокойной душой отправился на ушкуе в очередную ходку за товаром.
Они спустились по Вятке вниз и немного не добрались до Пижмы, когда впередсмотрящий Капитон закричал:
– Лодья впереди тонет!
Все сгрудились у борта. Прямо по курсу, в двух сотнях саженей, завалившись на правый бок, погружалась в воду лодья.
– Не иначе – с топляком столкнулись, – сказал Павел, и сразу же: – Ну, чего рты раззявили – на весла! Людям помочь надо!
Гребли мощно, да течение мешало.
Наконец они оказались у лодьи. Почти в ту же минуту она ушла под воду, пустив большой воздушный пузырь.
В воде барахтались несколько человек. Команда хватала их за одежду и затаскивала на борт.
Вытащить удалось двоих – остальных отнесло течением в сторону, и они скрылись под мутной водой.
– Эх, беда-то какая! Спаси, Господи, их души! – сказал Павел.
Спасенные лежали на палубе, хватая ртом воздух. Одежда промокла насквозь, людей с лодьи трясло – от пережитой опасности и от холода.
– Никанор, Трофим – быстро сухую одежу!
Принесли старенькую, но чистую и сухую одежду. Мишаня взялся раздевать одного из спасенных. Тот схватился за кафтан: – Не тронь!
Он сел на палубе, опершись на руки, потом ему удалось встать. Разделся донага, натянув сухое. Из промокшей одежды вытащил кожаную трубочку – вроде пенала, сунул ее себе за пазуху. И сделал он это, вроде как бы укрывшись от чужих взглядов. Ладно, мало ли какие у человека секреты, может – деньги у него там!
Незнакомцы выжали свою одежду и повесили на веревку – сушиться. Подошли к корме.
– За спасение – спасибо, и низкий вам поклон.
Оба на самом деле поклонились. Павел и Михаил ответили тем же.
– Вы кто же будете? – полюбопытствовал Павел.
– Хлыновские мы. Я – Костя Юрьев, сотник. А это – товарищ мой, Василий. Кого нам благодарить?
– Я – кормчий, Павел.
– А я – приказчик, Михаил. Судно – купца Аникея, из Чижей, что под Хлыновым.
– Бывал я в твоем селище, многих знаю. Куда путь держите?
– Известно куда – на торг, в Нижний.
– Нас подбросите?
– А куда от вас деваться? Не на татарский же берег высаживать?
– Вот и ладненько.
Оба спасенных уселись на палубе у мачты и стали что-то тихо обсуждать.
– Повезло мужикам, что мы подвернулись, – повернулся к Павлу Михаил.
– Им-то повезло, – нахмурился Павел, – а нам – не знаю пока.
– Почему так?
– Костя Юрьев – в Хлынове личность известная. Храбр, не в одном бою участвовал. Только он к Москве тяготеет, под руку князя московского Ивана III вятичей отойти призывает. Много у него сторонников, да не все. Потому и неизвестно, чем нам их спасение обернется.
О таких верхах Мишаня еще не задумывался. Он просто торговал у купца, выживая.
За время плавания на ушкуе Костя часто беседовал с Михаилом.
– Тебе сколько уже?
– Четырнадцать весен.
– Парубок уже. Грамотный?
– Даже писать умею, – похвастался Мишаня.
– Ого! Такие нам нужны!
– Кому это – нам?
– Позже узнаешь. Ты как к татарам относишься?
– Как к ним можно относиться? Одно слово – ироды!
– Верно! Так и дальше они славян гнобить будут, пока ярмо ихнее не сбросим.
– Больно велика темная сила.
– Потому что княжества раздроблены. Каждый князь сам за себя, еще и у соседа норовит земельку оттяпать. В единстве наша сила, Михаил.
– А что я? Я – человек маленький. Делаю, что купец Аникей велит.
– У купца один интерес – мошну набить.
– А как же! Каждый человек свой интерес блюсти должен. Кто моих престарелых деда и бабку кормить-одевать должен?
– Деньги не только торговлей добыть можно. Еще и на меч взять.
– Это на дороге разбойничать, что ли? Не по мне!
– Зачем разбойничать? Я и сам татей вешал бы вдоль дороги, чтобы другим неповадно было.
– Не пойму я что-то тебя, Костя.
– Рядом с нами, – вон берег, – черемисы, чуваши, удмурты проживаются, под рукой татарской ходят. Вместе с татарами нападают, кровь из народа нашего пьют.
– Татарва к Хлынову редко подходит, да и отбиваться у вятичей пока получается. Для них другие города – побогаче да полакомей есть: Рязань, скажем, или Москва, Псков да Владимир.
– Как баба рассуждаешь! Пусть соседа моего ограбят, лишь бы меня не тронули!
Помолчали.
– Ты, Михаил, каким оружием владеешь ли?
– Кистенем да ножом.
– От татарина – злого да свирепого, до чужого добра охочего, кистенем не отобьешься.
– За стенами крепостными отсижусь в случае чего. У нас в Чижах крепость сильная, бревна на стене дубовые, в три обхвата.
– Мал ты еще, не понимаешь, что любую крепость взять можно. Обольют татары стены деревянные земляным маслом да подпалят стрелами с горящей паклей, вот и падет крепость.
Мишаня озадачился. Не было у него воинского опыта, не знал он, что крепость любую можно взять, как бы крепки стены ее не казались. Любое укрепление защитниками сильно. Велико упорство жителей да умение воинов – долго крепость осаду держать сможет, до прихода помощи от соседних городов.
– Ноне летом великий князь Иван III поход на Кремль готовит. Войско вятское вместе с московским идет. Покажем татарам, что сильна Русь. Повезет – так с трофеями вернемся.
– Сам сказал – если повезет. А я на везение полагаться не привык, работать надо.
– Тебя не переубедишь. Ничего, какие твои годы, сам поймешь еще.
Потом были еще разговоры, но больше – пустые: о погоде, видах на урожай, торговле.
В Нижнем, когда к пристани причалили, сошел Костя со спутником своим, попрощался с Ми-шаней.
– Жизнь ты мне с командой своей спас, то помнить буду. Но и ты слова мои не забывай. Не хочешь на татарина спину гнуть – готовься, искусством воинским овладевай. А будет желание свидеться – приходи в Хлынов. Я у Никольского храма живу, на углу у спуска к реке. Бывай!
– И тебе удачи, Костя!
Юрьев с товарищем своим, Василием, быстро исчезли в толпе. Занятный человек этот Костя. Другие говорят больше о пропитании, о том, где деньжат заработать, а этот все больше о татарах, о Хлынове, о великом князе Московском. Чудно!
А потом нахлынули дела – свой товар продать, новый для лавки купить. И не до воспоминаний о Косте стало Мишане.
Нонче на торгу только и разговоров было, что о татарах. Ходили слухи – Орда снова собирается пройтись по русской земле. И не старался Мишаня специально слушать эти разговоры, а никуда от них не денешься. Придешь к продавцу, а там покупатель. И все о татарах речь идет.
И хотел или не хотел того Михаил, а запали эти разговоры ему в душу. В последний день уже, когда ушкуй товарами был загружен, прошелся Мишаня по оружейному ряду – прицениться. От луков да стрел сразу в сторону шарахнулся, как цены услышал. За такие деньги деревню купить можно. Не подозревал раньше Михаил, что оружие так дорого стоит.
Пошел в другую лавку. На стенах щиты висят – круглые, квадратные, вытянутые. На прилавке мечи и сабли в ножнах, ножи, в углу копья стоят, сулицы, рогатины. В другом углу – бердыши да боевые топоры сталью сверкают. Разбежались глаза у приказчика. Что купить?
Эх, надо было бы с соседом Митрофаном заранее поговорить. Да уж больно разговоры на торгу тревожные. А ну как и в самом деле татары нападут? Неизвестно еще, когда на ярмарку и попадешь, за стенами крепости отсиживаясь.
Поглядел Михаил и на то, как другие оружие покупают: в руки возьмут, взмахнут, баланс да прикладистость проверяя, пробуя остроту лезвия на волосах руки.
Ушли покупатели, а Мишаня все так и не решался что-то для себя выбрать.
Видя нерешительность Михаила, к нему подошел продавец.
– Я уж давно за тобой наблюдаю, парень. Первый раз в лавку оружейника зашел?
– Первый. Хлыновский я, приказчик у купца Аникея, что сукном торгует. Да разговоры тревожные на ярмарке у вас. Вот и решил я себе что-нибудь прикупить.
– Прикупить! Это не ткани, не понравились – родне подарил. От оружия зависит иногда, сохранишь свою жизнь или нет. Опыт-то есть какой?
– Да откель ему взяться?
– Вижу, парень ты молодой. Так и быть, помогу выбрать. Тебе самому что больше нравится?
– Не знаю пока.
Продавец, а похоже, и сам кузнец-оружейник – судя по мозолистым рукам, – задумался.
– Так, копье да рогатина в строю хороши, а ты не воин, чтобы в шеренге обороняться. Стало быть, и щит тебе пока без надобности. Меч – тяжеловат, он для крепких мужей. Пожалуй, тебе по рукам сабелька будет. Есть тут одна у меня – легонькая, как под тебя ковал.
Продавец залез под прилавок и вытащил саблю в ножнах. Ее внешний вид Мишаню не впечатлил – ни украшений в виде камней на рукоятке, ни плетения серебряного на ножнах, ни блеска завораживающего от лезвия.
– Ты не смотри, что скромна. Красивое оружие – дорогое, на приемах у князя-боярина к месту. А ежели для дела – в самый раз. Возьми-ка в руку!
Мишаня взял ножны, с легким шелестом вытащил саблю, легко взмахнул ею. Сабля сидела в руке как влитая. Продавец забрал саблю, провел лезвием по волосатой руке. На коже осталась чисто выбритая полоска.
– Бери, не пожалеешь.
Начали торговаться. В оружии Мишаня понимал мало, но как торговаться – знал и делал это с удовольствием. В итоге он сбил цену чуть ли не вдвое. Ударили по рукам, и продавец обмотал саблю с ножнами холстиной.
– Владей! Только вот что: салом иногда лезвие смазывай и помни – железо воды боится. И еще: пояс кожаный купи. У тебя поясок уж больно узкий.
На последние медяки приобрел Мишаня и пояс – тут же, на торгу. Хороший пояс – из свиной кожи, широкий, толстый, с медной пряжкой. И – сразу на ушкуй, ведь солнце клонилось к закату, надо от пристани отчаливать – платить за стоянку было просто нечем.
Уже на Ветлуге-реке развернул он свое приобретение – полюбоваться. Павел выглянул из-за спины.
– Зачем тебе сабля?
– На торгу сказывают – татары зашевелились, новый набег на Русь готовят.
– Тьфу ты, нечистая! – выругался Павел. – И чего им на месте не сидится! Только сабля без умения – железяка простая.
– Ничего, Павел, научусь. Вон, на торгу у скоморохов медведи пляшут да поклоны отвешивают. Нешто я хуже, дурней медведя?
По приезду они разгрузили товар в лавку купца. А в дедовой избе подивился Михаил чистоте да порядку. И Елизавета изменилась за три седмицы, которые ходка длилась. Отмылась, округлилась немного на Михайловых харчах, одежонку чистую ей бабка подобрала. Похорошела девка за столь короткое время. Мишаня аж удивился переменам. Похоже, не зря деньги за нее платил.
Вечером с саблей под мышкой он поспешил к Митрофану.
– Вот, сосед, прикупил на ярмарке. Разговоры на торгу про грядущее нашествие татарское ходят. Хочу научиться владеть.
– Дело хорошее, знания за плечами не носить.
И снова по вечерам пошли занятия – до пота.
Видя, как Мишаня изводит себя работой и занятиями по вечерам, дед укоризненно качал головой:
– Зачем тебе это надо, внучек?
– Молчи, старик, – вмешалась бабка, – внук у нас головастый. Сам в церковь ходил, читать-писать выучился – вон, приказчиком у купца стал, в люди выбился. Дома теперь всегда есть-пить что стало. Он знает, что делает.
– А я что, против? Только ведь дело-то молодое – на посиделки сходить надо, песни попеть да поплясать. А у него днем работа, вечером – с железками занимается. Так ведь и бобылем остаться недолго!
– Охальник! Ему ведь четырнадцать всего – какие девки?!
Купец Аникей тоже обратил внимание, что Мишаня с лица немного спал.
– Ты не заболел ли часом?
Пришлось и ему рассказать о разговорах о татарах на ярмарке и занятиях по сабельному бою.
– Это ты молодец! – неожиданно одобрил Аникей. – Татары – они что? Приходят и уходят, а вот добро свое купец защитить всегда должен уметь. Помнишь нападение разбойников на ушкуй о прошлом годе – на ночной стоянке? Кабы вся команда умела оружием владеть, куда как увереннее себя чувствовали бы. Топор – оружие крестьянское.
Сосед Митрофан не только технике боя учил, но и в перерывах поучал:
– Ты любой возможностью в бою пользоваться должен. На войне али в схватке с татями правил нет. Можешь до руки дотянуться – режь, бей, до ноги – еще лучше, там жил много. От любого ранения противник твой кровь терять будет, слабеть. Измотаешь его – добей. А оставишь за спиной живого врага – он тебе в спину и ударит.
Врага Мишаня представлял себе отвлеченно. Видел настоящего татарина один раз – ханского баскака, что в Хлынов за данью приезжал в окружении слуг. На груди табличка серебряная на цепи – пайцза, вид надменный, наглый. Лицо безбородое, глаза узкие, злые, усы тоненькой ниточкой свисают, а кожа желтоватая. Халат серебряной нитью расшит, ноги в коротких красных сапожках с загнутыми носами. Надолго он Мишане запомнился, хотя с того дня уже пять годков минуло.
Только учение с соседом закончить не удалось. Вечером зазвонили колокола на церковных звонницах – не так, как на службу созывали, а тревожно. Всполошился народ, забегал. Матери детей с улицы во дворы загонять стали. А потом по улицам всадник проскакал.
– Татары! Люди, все в крепость!
Тут уж подгонять никого не надо было. Похватали скудные пожитки, коров да коз на веревках повели, дети кур да гусей хворостинами гнали. Любая осада голодом страшна, вот и тянули за собой стратегический запас.
Тесновато в старой крепости стало: давно была построена, как передовой форпост для защиты Хлынова. На стенах ратники ходят, все трое ворот на запорах крепких. Однако тревожно на душе. Ополченцы из мужиков вооружились, кто чем мог.
Дети да бабы костры развели. Кто похлебку из общественных запасов для защитников и жителей варит, а кто в больших чанах кипяток да смолу для защиты готовит.
И Аникей-купец с супружницей здесь же был. Схватил он Михаила за руку:
– Не лезь без нужды на стену, на то ратники есть.
– Какие ратники, Аникей? Их тут и двух сотен не наберется! Всем обороняться надо, коли живыми остаться хотим!
Однако ночь прошла спокойно, и Мишке даже поспать удалось – сморило.
Утром в било ударили, ратники и ополченцы на стены полезли. И Мишаня туда же. Встав под защиту бревен, он осторожно выглянул в бойницу.
Визжа и размахивая саблями, к крепости приближались татары. Пыль из-под копыт мешала определить их численность, но навскидку – сотни две. Это все или только передовой отряд?
Не доезжая до крепости с полсотни шагов, татары стали стрелять из луков, тут же сразу же после выстрела отворачивая в сторону – их место занимали другие. Мишке было даже интересно, пока рядом не стали падать сраженные защитники. Появились раненые и внизу, среди мирных жителей. Татары кричали что-то, явно обидное и уничижительное для русичей, только Мишка за шумом и криками разобрать не мог.
После первого, безуспешного натиска – хотя вятичи и понесли потери, татары изменили тактику. Прикрыв спины щитами, они потащили к крепости лестницу. Это Мишке поперва казалось, что стены высоки и неприступны. На деле же – насыпанная земля перед тыном да бревна в два-три обхвата высотой шесть-восемь аршин.
Татары начали штурм сразу же со всех сторон. Большая часть полезла на лестницы, другая – начала бить тараном из бревна в ворота.
Мишка вытащил саблю из ножен, облизал пересохшие от волнения губы. Сердце отчаянно колотилось, в животе – пустота.
Стоящий по другую сторону бойницы седоусый ратник предостерег:
– Не высовывайся из бойницы! Вот когда татарин в проеме покажется – бей! А башку высунешь – сразу стрелу меж глаз поймаешь! Из лука стрелять они мастера!
С наружной стороны стены раздавались крики, визг.
В бойнице показалась сабля, за ней – рука. Мишаня и рубанул по ней, как Митрофан учил. Невидимый за стеной противник заорал от боли. Ратник на секунду выскочил из-за укрывавших его бревен, добил раненого мечом и столкнул вниз. Тут же в стену ударили две стрелы. Только ратник уже успел укрыться за толстыми бревнами.
– Молодец, парень! Так их и надо бить. Татарин – он силен, пока на коне. И нападать они любят, когда у них численное преимущество.
Из проема показалась короткая кавалерийская пика. Ратник ударил по древку мечом, перерубив его, а Мишаня подался вперед и ткнул татарина саблей в шею. Бить по голове было бесполезно, ее прикрывал плоский стальной шлем – мисюрка.
Ударил фонтан крови, обрызгав Мишку. От неожиданности он бросил саблю и стал протирать глаза. И быть бы ему убитым, да ратник в сторону толкнул. Мимо просвистела стрела, зацепив ухо. Мишкина кровь смешалась на лице с татарской кровью.
В это время ополченцы по команде вылили в желоба кипяток и кипящую смолу. За стеной раздался настоящий взрыв криков боли, вопли. Штурм прекратился, татары отошли.
Через некоторое время, когда защитники унесли своих убитых и успели перевязать раненых, татары сделали несколько залпов из луков. Стрелы зловеще шелестели в воздухе. Перелетая через стены и падая внутрь крепости, они находили свои жертвы среди детей, стариков и женщин. Крича, люди в панике бросились ближе к крепостным стенам, в мертвую зону.
Обстрел прекратился. На земле корчились раненые, в нелепых позах лежали убитые. Раненых перевязывали женщины, убитых сволокли в центр, в самое опасное при обстреле из луков место. Им уже хуже не будет.
По команде воеводы ратники и ополченцы стали поливать бревенчатые постройки внутри крепости водой.
– Это зачем? – спросил Мишаня у ратника.
– Если татары начнут стрелами с горящей паклей стрелять, то чтобы пожара не было.
– А почему сразу не начали?
– Экий ты любопытный. Сам рассуди – татары за добычей приходят, зачем им пепелище? Будут еще штурмовать. А коли увидят, что взять крепость невозможно, тогда и поджечь могут. Со зла!
– Вот ироды!
– А то как же, на то и татары!
Со стороны Хлынова приближалось пыльное – облако.
– Никак – еще татары!
Все мужчины заняли места на крепостной стене. Через какое-то время стало понятно, что не татары это вовсе, а помощь из Хлынова спешит.
Татары боя не приняли, ушли. Наши преследовать не стали, послали вослед лишь малый дозор – проследить, куда татары направятся. От Хлынова лишь два пути – на Устюг да на Нижний.
Защитники спустились со стен, открыли ворота. Хлыновские ратники въехали в крепость, и Мишаня к своему удивлению и радости увидел впереди них Костю Юрьева – в чешуйчатой кольчуге и сверкающем на солнце шлеме-шишаке. Начались разговоры, расспросы.
– А что Хлынов-то? Не нападали татары?
– Бог миловал. Как гонец к нам в город явился, так сразу помощь вам и отправили. Как вы тут?
– Держались.
Костя прошел вдоль строя защитников крепости, остановился напротив Мишани.
– Ты что весь в крови, ранен?
– Это татарская кровь, – пояснил седоусый ратник, – самолично татарина сразил. Одного – он, другого – я.
– Каждый бы так! Эй, парень, а мы, кажется, встречались.
– Это же я, Мишаня. Помнишь, по весне из Вятки мы тебя вытащили, когда ваше судно тонуло?
– Попозже поговорим, – жестом остановил его Костя. – Иди – умойся да поешь.
От одного упоминания о еде Мишку чуть не стошнило. А вот умыться надо. Видать, он и в самом деле страшен, коли Костя сразу его не признал.
Мишка нашел кувшин с водой и отмыл лицо и руки от засохшей уже крови. Ухо, оцарапанное татарской стрелой, сразу засаднило. Рубаху жалко – почти новая, она вся была в кровавых брызгах.
Мишаня нашел своих деда и бабку. Тут же рядом появилась Лизавета.
– Ой, ты в крови весь – ранен?
– Не моя то кровь – татарская.
Бабка всплеснула руками.
– Тебя же убить могли! Пусть взрослые лучше воюют, ты же дите еще!
Лиза слегка потеребила Мишаню за рукав:
– Сними рубаху, я простирну, может – отмыть удастся.
Мишаня стянул рубаху и отдал Лизе.
Подошел Костя:
– Едва нашел тебя! – Улыбнулся широко: – Отойдем!
Они нашли место поукромнее.
– Ты вот что, парень. Язык особо про плавание – ну, где команда с ушкуя нас спасла, – не распускай. Не всем про то знать надо.
– Да я что – напомнить просто.
– Ну и ладненько. Я смотрю, ты слова мои не забыл. Сабля вон на боку у тебя, татарина зарубил. Хвалю!
– Правильно говорил – жизнь заставила.
– Каждый бы так. Убей одного татарина, а лучше – двух, которые пришли на нашу землю с желанием поживиться, глядишь – остальные побоялись бы на Русь нападать. Надеюсь, ты не забыл, где в Хлынове меня найти?
– Помню.
– Ну, удачи тебе, купец.
– Не купец я – приказчик только.
– Будешь купцом – хватка у тебя есть. Бывай!
И Костя, не оглядываясь, пошел к своим конникам.
Жители начали расходиться по своим дворам. Ввиду того, что помощь из Хлынова подоспела вовремя, осада не продлилась и суток, а главное – татары не успели разграбить избы за крепостной стеной, брошенные хозяевами. Уходили ведь второпях, забирая самое дорогое – детей и скот. Даже до лавки с товарами татары не добрались – не успели, а мародеры, если и были, укрылись в крепости или ушли в леса.
Хлынов стоял на высоких холмах, окруженный лесом, и с юга был прикрыт рекой Вяткой. Для татарской конницы место для ведения боевых действий крайне неудобное. Местные дороги узки, и больше чем в три ряда коней не поставишь. Стоит сделать завал из деревьев, и малая рать вполне может держать тысячное войско. Татарин только на коне силен, когда массой давит да тучей стрел осыпает противника. А в лесу из лука во врага не попадешь – ветки да кусты мешают, опять же конь запросто ноги сломать может в барсучьих норах да промоинах.
После недолгой осады прошла неделя, жители успокоились, и жизнь вернулась в свое русло.
Снова Мишаня в поход за товаром отправился. Памятуя о татарах, плыли осторожно, к своему берегу прижимаясь да по сторонам поглядывая – не мелькнет ли чужой? Однако – обошлось.
Они дошли до Нижнего. На пристани народ шумит – ярмарка на берегу торгует, разве что поменьше стала. И первой новостью было – татары стороной пошли, на Москву или Владимир.
Покупателей, как и продавцов, поубавилось, но Михаилу удалось свой товар выгодно пристроить у оптовиков и, в свою очередь, самому закупиться. Все успел за два дня.
Обрадовался – как же, татары стороной прошли, по торговым делам порядок! И вечером – в обратный путь, пока солнце не село.
Добрались они до знакомой стоянки, пристали, ушкуй веревкой за дерево привязали. Дальше – по накатанному: костер, кулеш, ужин – и на боковую. Дежурного выставили – как без него?
Только не помог дежурный.
В середине ночи проснулся Михаил от какой-то возни. Глянул в освещенный костром круг – а там двое чужих Капитона ножами добивают. И непонятно в скудном свете тлеющих дров – разбойники это или татары?
Подхватился Мишка, заорал:
– Тревога!
Схватился за саблю, что рядом с собой положил, выхватил ее из ножен, в два приема чужаков настиг. Одного с лету поперек спины ударил – с потягом, как Митрофан учил. Увернулся от удара ножом, резанул второго по шее.
Корабельщики вскочили и кинулись на ушкуй – за топорами. А из кустов человек семь чужих вывалились. Видать, те двое дежурного должны были тихо снять, остальные же в кустах прятались до поры до времени.
Столкнулись чужаки и корабельщики между костром и береговым урезом. Теснят чужаки, а у корабельщиков и пространства нет никакого: шаг назад – и вода. Крики, ругань, звуки ударов. Хрясь! Это Трофим топором череп нападавшему проломил. А рядом Никанор застонал, получив удар сулицей в грудь. Стоял, качаясь, но видно было – не жилец.
Михаил крикнул Павлу:
– Ушкуй уводи, я отобьюсь!
Он упал на землю, ударив саблей по ногам нападавшего, перекатился в сторону и перерубил веревку, удерживающую ушкуй. Суденышко стало медленно отходить от берега.
Павел замешкался на берегу, отбиваясь от нападавшего. Михаил прыгнул вперед и ударил того саблей в бок.
– На судно!
Павел бросил топор в чужака и прыгнул на ушкуй. Зацепился за борт, подтянулся и влез на судно. Краем глаза успел Михаил увидеть, как Павлу удалось на ушкуй взобраться, потому как специально глядеть некогда было. Оставшиеся в живых трое чужаков – да тати они! – начали медленно подходить к Михаилу. Видели саблю в его руках, опасались. А у Мишки пот глаза заливал. Он понимал: сейчас того, что слева, бояться надо, у него сулица в руках – короткое копьецо.
Тать сделал выпад, Мишка отбил. Второй выпад – приказчик шагнул назад, уперся спиной в наклонный ствол березы. Чужак ощерился. Видя, что отступать Мишке некуда, сделал еще выпад.
Мишка развернулся на месте, и лезвие сулицы прошло по его животу, вспоров рубаху. Но и Мишка вытянутой рукой с саблей успел вонзить ее нападающему в живот и даже провернуть для верности. А справа уже другие двое кинулись, грозя изрезать ножами.
Отпустил Мишка саблю, оставив ее торчать в чужом брюхе, оттолкнулся ногами да спиной в воду и упал. Дыхание сперва перехватило, потому как открытым ртом воды хлебнул. Вынырнул, вдохнул воздуха, закашлялся, отплевывая воду.
На берегу метались двое татей, обшаривая своих убитых товарищей и тела корабельщиков. Не проснись Мишаня вовремя, сейчас бы уже все ушкуйники мертвыми лежали. Счет, конечно, в пользу вятичей. Нападавших было девять – осталось двое, но душу это не грело. Из ушкуйников только Павел, кормчий уцелел, да Мишаня. Должен Павел в одиночку с ушкуем справиться, он мужик опытный, парус сам поставит. Лишь бы снова на банду не нарваться.
За такими думами о судьбе Павла и ушкуя с грузом товаров Мишаня как-то о себе и забыл. А ведь и у него положение незавидное: не то что ушкуя или там коня – даже лодочки-долбленки нет. Стало быть, пешком идти надо, а это ой как не близко! Из оружия только – Мишаня ощупал пояс – два ножа: обеденный и боевой. Денег вовсе нет.
Сапоги набрались воды и тянули на дно. Избавиться от них жалко. Мало того что стоят недешево, так еще и идти далеко, босиком все ноги собьешь.
Отсвет костра уже давно пропал позади, в темноте ночи, и Мишаня решил выбираться на берег. Он начал забирать влево, пока ноги дна не коснулись. Оскальзываясь и хватаясь руками за траву, вылез на берег. Отдышался, прислушался. Никаких настораживающих звуков, только ночные птицы ухают да верещат.
Разделся Мишаня, одежду отжал, из сапог воду вылил, снова оделся. Ночью идти не рискнул, решил оставаться на месте до утра. Посветлу идти проще, да и врага – случись он – заметить можно, в кустах укрыться.
Мишаня свернулся калачиком под ивой. Мокрая одежда не грела, от реки тянуло сыростью. Лето, а Мишаня замерз. Короткое лето в вятских краях да прохладное. На ярмарке купцы, в дальние страны ходившие, сказывали, что зимы там сроду не бывает, и снега никто не видел – круглый год тепло. Вот благодать-то! Печку зимой топить не надо, валенки да тулупы не носить, разные ягоды-грибы небось все время собирать можно. Попасть бы туда, хоть одним глазком глянуть!
Угрелся потихоньку Мишаня, сон его сморил. Проснулся от того, что солнце через листву ивы в глаза светить стало. Подхватился Мишаня, вскочил, осмотрелся. Лицо в реке умыл да напился. И по берегу – вперед, к родным краям.
Шел Мишаня да на реку поглядывал – не видать ли где знакомого ушкуя? Может – не уплыл Павел далеко, его дожидается? Нет, не видать – чиста водная гладь.
Так он шел да шел, поглядывая то на реку, то вперед.
Неожиданно тропинка появилась – слева из кустов выбежала и вдоль реки потянулась. Насторожился Мишаня: раз тропинка есть, значит, и люди по ней ходят. А вот добрые ли они? Хотя и грабить-отбирать у Мишани, кроме сапог да ножа, нечего.
Сошел с тропинки Мишаня, меж кустами пошел. А через версту мачту у берега узрел. Проглядеть ее запросто можно было, да река суденышко покачивала, и мачта то влево, то вправо наклонялась.
Чуть ли не ползком Мишаня к судну крался. Суденышко и в самом деле оказалось ушкуем, и стояло оно в небольшом затоне – вроде озерка, связанного с рекой узкой протокой. Берега протоки заросли камышом, с реки затон и не увидишь.
Последние сажени Мишаня на животе прополз. К радости своей увидел знакомый ушкуй. За время многих ходок на нем Михаил отличил бы его от других с закрытыми глазами. Только где Павел?
Мишаня встал, осмотрелся. Не видно кормчего. Покричать, что ли? А вдруг враги рядом?
По берегу Михаил подошел к корме ушкуя, перепрыгнул на палубу. Суденышко качнулось. Михаил присел на борт, открыл люк и заглянул в глубокий трюм. Тюки и узлы с товаром были на месте. На душе стало легче – хотя бы товар цел. Мужиков-корабельщиков жалко, вся команда, кроме Павла, полегла. Да и то – не толкни Михаил Павла к ушкую, еще неизвестно – остался бы он жив?
Зашуршал камыш, и на тропинке показался Павел. Обрадованный Мишка вскочил было, да за кормчим шло несколько воинов, как есть – в шлемах, кольчугах, при мечах.
Парень остановился в замешательстве. Подмогу Павел привел или сам в плен попал? Только неизвестно, к кому.
Павел тоже встал, как вкопанный, увидев на ушкуе Михаила.
– Иди, иди, чего встал! – воин толкнул Павла в спину.
Что-то непохоже это на подмогу. Воинов трое, все в броне, мечами опоясаны. А у Мишани нож только. Не выдержать ему боя. Что делать? В воду прыгать и вплавь уходить?
Павел отошел к корме.
– Эй, парень, не шуткуй! Анисим!
Из-за спин выдвинулся третий воин, до тех пор почти невидимый за другими – лишь шишак его шлема возвышался. Он снял с плеча лук, вытащил из колчана стрелу, наложил ее на тетиву. Стоило с боем уходить от татей, чтобы попасть из огня да в полымя?!
Кто же эти воины? По-русски говорят чисто, лицом – русичи. Только и русские на русских нападают – одно княжество на другое. Не тот ли это – случай?
– Иди сюда, парень, и не дергайся, не то стрелу получишь.
Михаил не спеша спрыгнул с ушкуя на берег и подошел к Павлу и воинам.
– Ну вот, говорил же я вам – должен приказчик выжить. А я не тать, чужой ушкуй не угонял. И товар вот его.
– Пошли, начальство разберется.
Один из воинов стальной хваткой взял Мишаню за локоть, и все пошли назад.
Идти пришлось недолго – довольно быстро вышли на широкую поляну, на которой расположились воины. Много – сотни две.
Мишаню с Павлом повели к небольшому шатру. Воин зашел внутрь и почти сразу появился с Костей Юрьевым. Мишаня обрадовался.
– Костя, это же я – Мишаня из Чижей, ушкуйник. Мы недавно в Чижах встречались, когда вы из Хлынова с подмогой пришли.
Сотник всмотрелся в Мишаню, и лицо его расплылось в улыбке. Мишаня перевел дух – узнал его Костя!
– Ты чего здесь?
– Вот, воины меня да Павла схватили, сюда привели.
Костя повернулся к воинам. Вперед выступил один из них.
– Мы смотрим – ушкуй в затоне стоит, а из команды – один человек. Где остальные? Может, за станом нашим подглядывают? Может, лазутчики вражеские?
– За бдительность спасибо. Только ушкуйники наши – из Чижей. Свободны!
Воины повернулись и ушли.
– Так где команда?
– Ночью напали на нас тати, команду в схватке живота лишили – только Павел успел ушкуй с товаром увести, да я – вплавь.
– То, что отбился – молодец! А где же оружие?
– Там, на стоянке осталось. Их девять было, семерых команде убить удалось. Вот и пришлось вплавь спасаться.
– Негоже оружие свое бросать, – посуровел лицом Костя. – Ладно, накажем мы твоих обидчиков. На коне усидишь ли?
– А то!
Мишаня сызмальства на лошадях ездить умел, как и все деревенские.
Павла отпустили на ушкуй, а Мишаня вместе с десятком конников выехал назад – к ночной стоянке, где была схватка с татями. Пешком-то он полдня шел, а верхами домчались быстро.
Вот и стоянка. На маленькой полянке валялись тела убитых – разбойников и корабельщиков. Трупы были полураздеты, оружия не было ни у кого. Понятное дело – дорого железо, сабля десять рублей стоит!
Один из всадников соскочил с коня, обошел поляну, заглянул в кусты.
– Здесь они ожидали корабельщиков. Стоянки-то годами используются, известны всем.
Воин зашел поглубже в кусты, прошел полукругом. – Есть следы! – Не иначе – следопыт или охотник.
Конники последовали за ним.
Следы привели к лесной сторожке. Воины ее окружили:
– Выходи!
Внутри послышались голоса и возня.
– Выходи, или подпалим сторожку!
Из сторожки, щурясь на солнце, вышли трое мужиков. Один – с обмотанной холстиной ногой, опираясь на клюку. А двух других Мишаня сразу узнал. Хоть и скудное освещение от костра было, а лица их он запомнил. В жизни теперь не забудет!
– Они, они это! – вырвался он вперед.
– Не виноваты мы ни в чем! – заголосила троица.
– А вот мы сейчас избушку вашу досмотрим! Панфил, Ерема!
Названные воины соскочили с коней и зашли в сторожку. Вышли вскоре:
– Да тут целый склад вещей, некоторые – в крови!
– Пощадите, люди добрые! – упала на колени троица.
– Повесить! – десятник был суров.
Воины соскочили с коней, отвязали веревки от седел и шустро перекинули их через сук дерева.
– А ты ступай, парень, в сторожку, найди свое!
Мишаня пошел к сторожке. Сзади раздался сдавленный вскрик. Обернулся он, а один из татей уже в петле болтается и ногами сучит.
Мишаня вбежал в сторожку. В левом углу было свалено грудой оружие – сулицы, топоры. Там и нашел он свою саблю, да еще в ножнах. Сразу же нацепил ее на пояс, забрал сулицу и три топора, что у ушкуйников были, и вышел во двор. Все трое татей уже были повешены.
– Забрал свое?
– Забрал.
– Выгребайте все.
Воины вошли в сторожку и вышли, посмеиваясь, с набитыми чересседельными сумками.
– Не успел поход начаться, а мы уже с трофеями.
– Цыц! – рявкнул десятник. – Чему радуетесь? Не татарское то добро – русская кровь на нем!
Вернулись в лагерь молча. Костя встретил приветливо.
– Вернул оружие свое?
– Вернул, спасибо.
– А обидчиков нашли?
– Висят уже, – пробасил десятник.
– Сами выбрали свой конец.
– Ну что, Михаил, теперь мы квиты. Долг платежом красен. С нами не хочешь ли?
– Куда?
– В поход на Казань. Великий князь Московский под свою руку воинство собирает.
– Не мое это, прости.
Костя усмехнулся.
– Каждому – свое.

Глава 3

Судьба уже трижды сводила Михаила и Константина. Михаил задумывался об этом, лежа на палубе ушкуя.
– Кончай отдыхать!
Это Павел. После выхода из затона какое-то время они шли под парусом, но постепенно ветер стих. Парус пришлось опустить. С непривычки Мишаня стер кожу с ладоней почти до крови. Пеньковые веревки были грубыми, с узлами.
– К берегу пристанем – будем ветра ждать, или на веслах попробуем?
– Попробуем – вдруг ветра долго не будет? Не век же здесь сидеть?
Мишаня устроился на носу, Павел так и стоял за рулевым веслом. Но как Мишаня ни старался, продвигать тяжелый ушкуй не получалось. Гребок – и ушкуй на локоть продвигается вперед, да пока весла Мишаня переложит, течением ушкуй на аршин назад относит. Для хода хотя бы четверо нужны.
Они пристали к берегу. Павел послюнявил палец, посмотрел на облака.
– К вечеру ветер будет, и очень сильный. Да как бы еще и не с дождем.
Трудная ходка выдалась. Времени в пути много потеряли, а даже до Котельнича не добрались. Да и где он, этот Котельнич, Миша даже не представлял.
– Павел, до Котельнича далеко?
Кормчий осмотрел берега.
– Должон быть вот за тем поворотом.
– Вот что, Павел. Схожу я в город, может быть – гребцов найду.
– А платить-то есть чем? То-то и оно.
– Товаром рассчитаюсь, или вон – топорами.
Мишаня ушел в город.
Помощь нашлась раньше.
За поворотом, когда уже вдали показались городские стены, Мишаня увидел на берегу рыбаков, чинивших лодку.
– Бог в помощь!
– Спасибо.
– Не поможете? Гребцы нужны – ушкуй до Хлынова догнать.
– А свои куда делись?
– Разбойники посекли.
Рыбаки глянули на Мишаню жалостливо.
– Мы бы со всем своим почтением, однако же семьи кормить надо.
– Да я же не за так. Денег, честно скажу, нет. Но могу топоры хорошие дать или тканей.
Обмен мужиков заинтересовал.
– А сколь дашь?
– Два топора. Отличные, новгородской работы.
Мужики почесали в затылках, посовещались.
– Сколько гребцов надо?
– Четверо.
– Ладно, договорились – веди.
Четверо рыбаков с мозолистыми от весел руками пошли за Михаилом. А дальше уже проще. Рыбаки поплевали на ладони и мощными взмахами весел погнали ушкуй к Хлынову.
Показались и постепенно остались позади рыбаки с лодкой и сетями. Прошли Котельнич.
– Все, баста, отдохнуть треба!
Ушкуй подогнали к берегу. Один из рыбаков всмотрелся в тучи на горизонте.
– Буря будет – с молоньей и дождем. Помяни мое слово – скоро. Эх, не успели до заката к Хлынову подойти.
– Тогда давайте наляжем.
Рыбаки снова взялись за весла.
Вскоре гладкая поверхность реки покрылась рябью, поднялся боковой ветер.
Рыбаки дружно встали и начали поднимать парус. Скорость возросла, но кормчему приходилось туго: чтобы двигаться вперед, ушкуй приходилось вести галсами – вроде ломаной линии. И лишь когда прошли крутой поворот реки, ветер стал дуть в корму. Тучи сзади тоже надвигались быстро, вдали погромыхивало.
– Давайте-ка, ребята, наляжем!
Передохнувшие рыбаки уселись на весла. Кораблик пошел заметно быстрее. Ветер усиливался и из ровного перешел почти в шквалистый.
Рыбаки бросили грести, ход и так был великолепный. У носа вскипали белые буруны, брызги падали на палубу.
– Глядите – дождь!
И в самом деле, было видно, как из темной тучи сплошной стеной лил дождь. Ливень приближался медленно – все-таки ветром ушкуй гнало сильно. Теперь все с тревогой поглядывали на парус – выдержит ли?
Вдали показались стены Хлынова. Но наступал вечер, стало темнеть. Сверху закапали редкие крупные капли.
– Все, шабаш! Пора судно на прикол ставить.
Мишаня чуть не заругался. Город-то вон он! Однако рыбаки дело свое знали. Опустили парус, мощными гребками загнали ушкуй в небольшую заводь, в которой кораблик даже не весь поместился. Добрая четверть корпуса торчала в самой реке.
– Суши весла!
Рыбаки уложили весла на палубу, накрылись холстиной. И тут ливануло! Дождь обрушился стеной. Ливень был такой, что в трех шагах ничего не было видно.
Михаил вмиг промок.
Да, верно рыбаки сделали. Мимо, по стремнине, несло чью-то ладью с разорванным парусом. Гребцы отчаянно пытались направить ее к берегу, в укрытие, однако шквалистый ветер отжимал суденышко к чужому берегу.
– Припоздали ребята! – едва расслышал Мишаня.
Он уселся на корме рядом с Павлом. Ударил раскат грома – все втянули головы в плечи; затем глаза ослепило вспышкой молнии. Она ушла в землю совсем недалеко. А уж потом по палубе застучали градины.
Шел град недолго, но после него похолодало.
Шквал ветра с градом унесся дальше, ливень прекратился.
Выбравшись из-под укрывавшей их холстины, ушкуйники и рыбаки увидели, что на палубе град лежал сплошным покровом в ладонь толщиной.
– Повезло, что ушкуй в заводь поставили да парус вовремя убрали, иначе – быть беде, – сказал Павел.
Пришлось всем ночевать на ушкуе.
Поскольку костер было не развести – ведь все вокруг сырое – и сухостой и валежник, все продрогли. И, едва рассвело, рыбаки сели на весла.
– Погреемся, ребята!
Мощными рывками они погнали ушкуй к Хлынову.
– Вот спасибо, мужики, даже не знаю, что бы я без вас делал.
Мишаня отдал рыбакам два топора и сверх того – моток веревки, что приглянулся старшему. Он был рад, что все закончилось относительно благополучно. Да, люди убиты, но не он тому виной.
Наняв подводу с возчиком и амбалов с пристани, они погрузили товар, и Мишаня отправился в лавку. Однако, подъехав, увидели, что лавка оказалась заперта. Что за черт? Солнце уже встало давно, а обычно Аникей появлялся в лавке рано.
Мишаня нащупал в потайном углублении запасной ключ, отпер лавку и, перетаскав тюки, свалил их грудой в углу. «Потом разберусь, сейчас ушкуй разгружать надо». И еще четыре ходки на подводе сделал, пока ушкуй не опустел.
Он рассчитался с возчиком медяками, что нашел в оловянной кружке под прилавком – медяки Аникей Лазарев всегда хранил там, и уселся на узлы, раздумывая – разложить товар и идти домой или сразу домой – покушать по-человечески да переодеться.
В лавку заглянул прохожий, давний покупатель.
– Доброго здоровьичка, Михаил!
– И вам того же.
– Ты что же на отпевание и похороны не идешь?
– Кого хоронят-то? Прости – я только что из Нижнего, новостей не слыхал.
Прохожий посмотрел странно.
– Так Аникея же с супружницей!
– Как? Что ты сказал?
Мишаня не сразу понял смысл сказанного.
– Раб Божий Аникей с женою преставились третьего дня. Пожар в доме у них случился, изба сгорела. Гробы даже закрыты, бо смотреть на обгорелые останки жутко!
Прохожий ушел, а Мишка сидел в состоянии прострации, не в силах переварить услышанное. То-то лавка была заперта! А Мишаня так спешил рассказать Аникею, какое трудное выдалось плавание, но он все-таки сумел сохранить ушкуй и товар.
Мишка собрался: «Все потом решу – и что с ушкуем делать, и как с товаром поступить. Надо срочно домой, переодеться в чистое и – в церковь. Купец для меня много сделал – в люди вывел, торговать научил».
Мишка помчался домой и, едва обняв деда с бабкой, быстро переоделся.
Бабка вытирала углом платка глаза:
– Слышал небось о горе-то?
– Сказали люди уже. Вот – в церковь тороплюсь. На отпевание да похороны не опоздать бы.
Успел. Вокруг двух закрытых гробов ходил батюшка, читая молитвы, на клиросе пел церковный хор.
Похоронили купца с женою рядом. Вместе жили, вместе в сыру землю легли. Мишка на похоронах даже всплакнул.
Он пришел домой, упал на постель. Что за невезуха, черная полоса? Сначала – разбойники, теперь – смерть купца. Что делать, как дальше жить?
Всю ночь Мишка уснуть не мог: то купца вспоминал, которого было жалко до слез, то решал, как ему быть дальше. Детей и родни у купца не было, на лавку претендовать некому – можно и дальше самому торговать. А уж это он умеет.
Церкви десятину продолжать платить будет, в управу – сколько положено. Только с товаром как быть? Большую партию товара завез Мишка, но ведь все равно когда-нибудь он закончится. Тогда что? Лавку на ключ, и снова за товаром? Плохо.
Павел, кормчий, положим, согласится под Мишкой ходить – ушкуй-то купеческий. Правда, прав на суденышко у Мишки не было никаких. Так ведь и у Павла тоже их не было. И жить Павлу на что-то надо. Команду новую он и сам подберет, только поговорить с ним надо. В лавку найти бы кого-то, только сложно с этим. А если невольницу бывшую, Лизавету, поставить в лавку торговать? Считать-писать она умеет. Не торговала, правда, никогда – так подучить можно, месячишко вдвоем в лавке торговать. Мишка и сам когда-то не умел – так научился. Одно смущало – не принято на вятской земле женщине за прилавком стоять. Считалось – не бабье это дело. Ну так в Великом Новгороде еще и не такая вольница. Женщины на улице простоволосые ходят, на вече голос наравне с мужчинами имеют и даже – страшно подумать! – в Посад избираются. Слыхал об этом Мишка в Нижнем на ярмарке. А чем Лизавета хуже новгородок?
Вскочил утром Мишаня, умылся и – к кормчему.
– Слыхал, Павел, новость горькую?
– Слыхал. На отпевание не успел, а на похоронах был. Нешто ты меня не видел на кладбище?
– Прости, Павел, не до того было. Как дальше жить думаешь?
– Сам не знаю.
– Я знаю. Все остается по-прежнему. Набирай потихоньку новую команду. Ты людей знаешь, абы кого не возьмешь. Так же ходить за товаром будем, только платить тебе и команде за работу отныне не Аникей будет, а я.
– Хм, а сможешь?
– Постараюсь.
– Ну смотри, Михаил. На ушкуе со мной вместе пять человек, и за каждым – семья, рты голодные. Не шутка! Жалованье с тебя спросят. Проторговался али с прибылью – не наше дело. Мы свое сделали – плати.
– Не сомневайся во мне – вот тебе моя рука.
Павел и Михаил пожали друг другу руки.
Важное дело удалось быстро сделать. Мишаня думал, что Павла придется долго убеждать, уговаривать, и то – Мишане четырнадцать, а Павел уж старик почти, ему под сорок небось.
А теперь – домой. Есть хотелось до ужаса. Мишаня даже не помнил, когда он в последний раз ел.
Уплетая горячую лапшу на курином бульоне, он спросил Лизу:
– Тебе у нас нравится?
– Лучше, чем у башкира. Ты не обижаешь, не бьешь, кормишь досыта, я сплю в избе, а не в сарае. Чего же еще желать?
– А в лавку, торговать – хочешь?
И замер сам с ложкой у рта. Лиза – холопка купленная. Он ей приказать может. Но одно дело – работать из-под палки, другое – с желанием. Михаил ведь за товаром уезжать будет, присмотра за лавкой нет. Будет от работы отлынивать или, того хуже – заберет выручку, и поминай как звали. Велика Русь, с деньгами где хочешь жить можно.
– Не пробовала я, боязно.
– Я покажу. Одевайся, пойдем.
До вечера Лиза с Михаилом новый товар раскладывали. Мишаня объяснял ей, как каждая ткань называется, сколько аршин ее стоит.
– Ой, я и не запомню сразу!
– Ничего, если очень надобно будет – запомнишь. Я завтра торговать буду, а ты приглядывайся.
Весь следующий день Мишка торговал сам. Покупатели, прослышав о новом товаре, шли один за другим. Мишаня показывал Лизе, как отмерять ткань, называл цену. Девчонка сметливая была, за то – батюшке ее спасибо – научил дочь грамоте и счету. Что не запоминала – записывала.
На следующий день Лиза уже отмеряла ткани сама – Мишаня только наблюдал да деньги брал. Понемногу осваивалась Лизавета. Дивились покупатели девушке за прилавком, но уж больно улыбчива да обходительна была Лиза.
Поговорили на торгу о девчонке в лавке, да и приняли это как должное.
Дел сразу, причем срочных, навалилось много. Метался Мишка по Чижам да в Хлынов ходил, благо – три версты всего до города было. Понемногу все как-то утряслось, проблемы рассосались, Лизавета в лавке освоилась, цены запомнила. А уж женщины-покупательницы в ней души не чаяли.
– Хороша у тебя помощница, Михаил. Приветлива, всегда подскажет, что лучше выбрать.
Михаил эти отзывы на ус мотал. Рад был, что не прогадал, хотя и рискнул, ставя за прилавок Лизавету.
Через месяц, когда она освоилась, отправился Мишаня на торг – за товарами. Поскольку теперь он сам себе голова, решил Мишаня кроме тканей еще и железных изделий подкупить. Своего железа, почитай, на Руси и не было. Ковали, конечно, кузнецы железо из болотных криц, только качество того железа низкое было.
На ярмарке продавали железо в изделиях – замках, оружии, петлях дверных – и в полосах. Делай из такого чего хочешь. На вид полосы одинаковые, а изготовлены в разных заморских странах: есть немецкое, есть свейское – даже из Персии.
Взял Мишаня несколько полос для пробы, остановившись на свейском. Торговали им ушлые новгородцы.
Просел ушкуй под тяжелым грузом, хотя весь груз в трюме едва и виден был. По приезду, когда везли товар в лавку, телега трещала, переваливаясь на ухабах.
А поутру Мишаня обежал всю кузнечную слободу, поговорил с кузнецами.
– Поглядеть железо надо, пощупать, может – дрянь!
– Ну так милости прошу в лавку, – зазывал Мишаня.
После обеда в лавку один за другим ввалились кузнецы. Поглядели железо, попробовали его поцарапать острыми железяками. Один из них, быстро сообразив, что перед ним качественный товар, с ходу обратился к Мишане:
– Неплохое железо! Беру!
– Сколько полос?
– Все!
Остальные купцы взъерепенились.
– Не можно так! Я первым пришел!
– А я первым сказал, что беру! Если брать хотел, чего молчал?
Едва утихомирил спорщиков Михаил:
– Кто первый сказал, тот и забирает. Если желаете, могу еще привезти, только задаток прошу.
– Пиши меня – вот деньги.
Миша достал вощаную табличку.
– Кузнец Ермолов – пять денег.
– Кузнец Анкудинов – десять денег и десять беличьих шкурок.
– А меди, меди можешь привезти?
Видел Мишаня медные листы, сияющие ярче солнца, только цену им не знал.
– Возьму для пробы – давай задаток.
Авансом Михаил собрал изрядную сумму. Оказалось, после татарского нападения, коих не случалось давненько – уж лет восемь как – спрос на железные изделия резко вырос: наконечники копий, стрел, замки уходили из кузницы, как горячие пирожки.
Не откладывая дела в долгий ящик, Мишаня через три дня и отбыл. Пока плыл, принял решение – не в Нижний надо, а поближе к Новгороду, да в Ярославль хотя бы. Сказывал ему Павел, что на одной реке эти города стоят. Боялся переволоков Мишка. С железом ушкуй тяжел – потянут ли его лошади, выдержат ли канаты?
Дорога по реке вышла длиннее, зато и железо купил Мишаня дешевле, да и медных листов несколько штук, а не один, как хотел изначально.
До дома они добрались благополучно, пристав к пристани чуть за полдень. Достал Мишаня вощаную табличку, подозвал чумазых ребятишек.
– Заработать хотите ли?
– Кто же не хочет?
Пообещал Мишаня каждому по ногате, назвав нужных кузнецов – кто задаток давал. Разгрузка споро прошла – к вечеру кузнецы уже и ушкуй освободили от тяжелого груза. Наблюдавший за всем Павел головой кивал одобрительно.
– Молодец, Михаил, ловко придумал! Чего железо в лавку таскать – это же не ткани! Тяжело и грязно.
С Павлом и корабельщиками Мишаня сразу за ходку расплатился. Это еще от купца Аникея повелось: причалили к пристани – получи денежки. Ходка за железом внеплановая вышла, и ушкуйники были довольны – дополнительный заработок в семью. У Мишани даже мелькнуло в голове: «А не переключиться ли с тканей на железо да медь?» Одно только непонятно – сколько железа потребно? Может, он своей ходкой на полгода вперед кузнецов железом обеспечил? Надо будет поговорить с кузнецами. «Завтра обойду, – решил Мишаня, – а теперь – в лавку. Узнать надо, как Лиза управ-ляется».
Но едва он переступил порог лавки, услышал громкий, на повышенных тонах голос мужика, что стоял посредине лавки. Тот упер руки в бока, вопрошая грозно:
– И когда он будет? Я ему все ноги повыдергаю!
– Уважаемый, это кому же ты ноги выдергать обещаешь? Не мне ли?
Мужик повернулся к Михаилу.
– Если ты – Михаил, то тебе!
– Я тебя в первый раз вижу и дорогу нигде не переходил.
Однако мужик разговаривать не желал. Глаза его налились кровью, он развел руки и стал медведем надвигаться на Мишаню.
Лиза в испуге округлила глаза.
Когда мужик оказался вплотную перед Михаилом, густо дохнув на него луком, Мишаня выхватил из ножен боевой нож и приставил его к шее мужика.
– Только двинься – вмиг кровушку пущу!
Мужик замер, ощутив на своей шее острое лезвие ножа.
– Ты чего? Я же только поговорить хотел.
– Это я поговорить да дело миром уладить хотел, а ты как медведь на меня кинулся. Не начинают так знакомство. Кто ты есть?
– Купец хлыновский Дорофеев Илья.
– И чем же я тебя обидел, купец Дорофеев?
– Железо возишь! Отродясь мы, Дорофеевы, железо возили! И новичок ты – цены сбиваешь!
– А почему я тебя спрашивать должен? Ты купец, и я купец, ты сам решаешь, какой товар возить, и я сам. Ты мне не указ. Да ты руки-то опусти, пройди вон, на лавку сядь. Мы же с тобой не тати – деловые люди, поговорить надо.
– Прости, погорячился! Все, что ты сказал – истинная правда! Я горяч, а ты еще горячее – сразу нож к горлу. Молод ты для купца, однако наслышан я о тебе уже. Под Аникеем два года ходил, взматерел.
– Давай лучше о делах. Я только с товаром из плавания вернулся, устал, кушать хочется.
– Хорошо! Мое предложение – цены одинаковые держать. У тебя цена низкая, ты меня этим разорить можешь. Давай так – я опущу немного, а ты поднимешь. Все равно обоим выгодно.
– На сколько за полосу опустишь?
– А сам как мыслишь? – купец хитро прищурился.
– Ты ко мне пришел, ты и предлагай.
– На рубль серебром – не меньше.
– Годится.
Михаил протянул руку. Коли договорились и скрепили договор рукопожатием, ни одна из сторон сама изменить цену не может. Хочешь изменить, коли обстоятельства изменились – договаривайся заново. Нарушил договор – ни один купец отныне дел с тобой иметь не станет. Купцы – люди солидные, вертопрахи в этой среде не уживались.
До начала зимы Михаил успел сделать еще две ходки: одну за железом – аж в сам Господин Великий Новгород, вторую – как обычно – в Нижний. Обратно возвращались, когда уже снежок выпал да первый мороз ударил. У берегов река льдом покрылась, только на стремнине вода парила и была свободна от ледяных оков.
Тревожился Мишаня: «Успеем ли до Хлынова добраться, или скует мороз льдом реку? Придется тогда топорами путь во льду прорубать. Товар-то на санях увезти можно – а ушкуй? По ледоходу льдами его раздавит и – прощай, верное суденышко. А это расходы лишние».
Теперь и отдохнуть немного время есть. Конечно, при желании возчиков с санями нанять можно, сказывают – санный путь короче водного, только и опасностей больше, тати зимой в спячку, как медведи, не впадают. Из-за этого купцы, чтобы оборониться, в большие обозы сбиваются и охрану нанимают, да и то иногда с потерями возвращаются.
Неделю Мишаня отсыпался-отъедался после трудного последнего плавания. А потом – снова за дела. В церковь сходил, поставил свечи святым угодникам, десятину батюшке отдал. На несколько дней за вощаные таблички засел, подсчитывая приход-расход, наличность пересчитал. Выходило много. Конечно, Мишаня на печи не лежал, в носу ковыряя, трудился, рисковал здоровьем и деньгами. Но и прибыль того стоила.
Вздохнул Мишка – надо в Хлынов, в управу ехать. С Павлом да корабельщиками Мишаня рассчитался, церкви положенное отдал, и теперь один долг оставался – налог управе.
Даже Лизе денег дал, хотя холопка она, за одежду, пропитание и крышу над головой работать должна, потому как – куплена. Правда, если холоп желание и возможность имеет, может выкупиться. Родня деньги заплатит или сам скопит и – свободен. А коли у холопа дети народятся, так они сразу свободными становятся, никто не имеет права их в неволе держать.
Стать холопом можно запросто. Попал в плен – ты раб, а выкупил тебя из него чужой человек – и ты холоп. За деньги невозвращенные в холопы попадали – тогда холоп «закупом» назывался и батрачил на хозяина, пока долг не вернет.
Но Мишаня решил Лизе приплачивать. Пусть и не полное жалованье она получит, но интерес у человека должен быть к работе. Захочет принарядиться – одежду себе новую купит, а захочет стать свободной – деньги на выкуп будет копить.
Походил Мишаня по заснеженному Хлынову, нашел управу, заплатил налог торговый. Купил деду с бабкой подарки – рукавицы меховые, с шитьем узорчатым. Постоял немного и Лизе подарок купил – платок из тончайшего шелка. Хоть и холопка она, а в лавке с торговлей очень его выручает. Да и некрасиво будет: деду с бабкой подарки есть, а молодой девушке – нет. Подарки в любом возрасте получать приятно, а в молодости – особенно. Жалко только, самому Мишане никто подарков сроду не дарил. Родителей Мишаня не видел никогда, а дед с бабкой с хлеба на квас перебивались, не на что подарки покупать было. Ну да ничего, молод еще Мишаня и удачлив. Не сказать, что богат – так и не беден уже.
Вышел Мишаня из лавки, вдохнул свежего морозного воздуха, осмотрелся. А интересные лавки в Хлынове! На первом этаже – лавка, а второй этаж – жилой. Удобно! Бегать никуда не надо. Утром проснулся, позавтракал, спустился вниз – и ты уже на рабочем месте. Не сделать ли и у себя в Чижах так же? Замер вдруг Мишаня от неожиданной мысли. А почему именно в Чижах? Хлынов недалеко, но все-таки это город, жителей больше, стало быть, и потенциальных покупателей – тоже. Не в Чижах строить надо, а в Хлынов перебираться.
Михаил вернулся в лавку. Хозяин удивился, однако спросил вежливо:
– Товар не понравился?
– А? – рассеянно глянул Мишка, думая о своем. – При чем здесь товар? Лавку такую же купить хочу. Чтобы внизу – торговля, а второй этаж – жилой.
У купца от неожиданного вопроса челюсть отвисла.
– Я свой дом с лавкой не продаю!
– Я не про твой дом. Я про город говорю. Есть ли у вас дома, что с лавками внизу на продажу выставлены?
Купец почесал затылок.
– Не знаю, должно быть – есть.
И решил Мишаня обойти все лавки на центральных улицах, может – повезет.
Уже четыре лавки он оставил позади, и все – безрезультатно. Настроение упало, и он шел по занесенному снегом тротуару, глядя себе под ноги. С человеком столкнулся, извинился и уже хотел было дальше идти, но человек этот схватил Мишку за рукав тулупа.
– Постой! Михаил, ты ли это?
Не сразу Мишаня узнал в прохожем Костю Юрьева. Был он в бобровой шубе, лисьей шапке, борода и усы в инее – мудрено узнать.
– Ну, здравствуй, старый знакомец! Ты как тут?
– По делам в управу ходил.
– А чего грустный такой?
Мишка рукой махнул.
– Э нет, так дело не пойдет. Тут, рядом – мой дом. Пошли – погреемся, о делах своих расскажешь.
– Чего я делами своими тебя обременять буду?
– Чудак-человек! Ты же жизнь мне когда-то спас – могу я помочь тебе как-то?
Согласился Мишка.
В дом сотника прошли. В первый раз Мишаня был в столь красивом доме. Слуга в сенях тулуп Мишани и шубу Кости принял с поклоном, дверь в горницу отворил. Вошел Мишаня, привычно повернулся к красному углу, где икона висела – поклон отбил, перекрестился.
– Тимофей, собери на стол!
Сам Костя уселся в кресло, Мишаня на лавке сбоку пристроился.
– Давай-давай, все рассказывай – мне интересно!
И Мишаня рассказал о гибели команды, что, в общем-то, Костя уже знал из их неожиданной встречи, о смерти Аникея Лазарева с женой, о холопке Лизе, которую он поставил в лавку торговать – упомянул даже о хлыновском купце Дорофееве и его претензиях, и о том, что в Хлынове дом с лавкой ищет. Не с кем было Мишане поделиться своими горестями и проблемами, дед с бабкой – стары, Лиза – холопка. А у Кости расчувствовался Мишаня да и выложил все.
– Надо же, и у купцов не все хорошо да гладко. Понятно, что умерших уже не вернешь. А заботе твоей – о доме да лавке в Хлынове – помочь можно, и даже запросто.
Удивился Мишаня:
– Неуж?
– Деньги-то на покупку дома есть?
– Скопил. Я в последнее время железо возил в Чижи из Нижнего и даже в самом Великом Новгороде был.
– Дело сие весьма полезное – одобряю. Оружие нам нужно. А с лавкой таким путем решим. Купи избу-развалюшку за гроши – лишь бы место хорошее было, бойкое. Найми людей. Они старье развалят и новый дом срубят – какой скажешь. Тебе даже дешевле обойдется – вокруг города лесов полно. Для обороны города лес подальше от крепостных стен отодвинуть надо. Могу даже поспособствовать. Заключим с тобой договор. Воевода деньги за вырубку даст, а ты деревья те – на стройку. Конечно, подсуетиться надо, артель плотницкую нанять. Так и выгода для тебя двойная – деньги за подряд получишь и лес бесплатно. Дерево сейчас сухое, промороженное. Если атаман артельный знакомец твой, так можно такой лес отобрать – любо-дорого посмотреть будет. Ну, как тебе?
– Неужели и в самом деле так можно?
– И на законных основаниях, заметь! Тимофей! Обед готов?
– Готов, хозяин, прошу к столу.
– Пойдем отобедаем чем бог послал.
Бог послал щедро. Сначала щи суточные на мясном бульоне, потом курица запеченная, белорыбица отварная, пироги да кулебяки с капустой да грибами, гречневая каша. Сбитень хмельной, узвар из яблок.
Наелся Мишаня, едва из-за стола встал.
– Благодарствую, Костя.
– Ты вот что, парень. Собери артель плотницкую, думаю – не сложно это. Лес рубить каждый мужик может. Полагаю, седмица у тебя есть в запасе. Как готов будешь, жду у себя. И еще одно. Как деньги за подряд получишь – воеводе отдарись.
Мишаня не знал, велик ли подряд будет и какой нужно подарок поднести, а спросить у Кости постеснялся. «Ничего, – думал Мишаня, шагая к своему селу, – время есть, еще спрошу. А кроме воеводы и Косте подарок сделать надо. Здорово это он придумал с лесом! Конечно, он постарше, в городе живет, в походы ходил, князей да бояр видал – поопытнее меня».
Артель и искать не пришлось. По приходу сказал Павлу кормчему о лесоповале, так тот чуть не до потолка от радости подпрыгнул.
– Будут лесорубы. Зима сейчас, нигде работы нет. Я тебе завтра сколько хочешь мужиков приведу.
– Сколько хочешь – не надо. Мне два десятка лесорубов достаточно да с десяток плотников, которые избу сладить могут. И еще возчиков найди с санями. Подряд я возьму в Хлынове.
А сам следующим днем в Хлынов подался. Надо развалюшку искать. И нашел-таки. Не в самом центре – чуть поодаль, но место бойкое, на спуске к реке, и храм недалеко. Сторговался с хозяином-дедом за гроши.
– Вот и славно, – шамкал дед. – Я в городе один остался, переберусь к родне в Никулицино.
Составил Мишаня договор купли-продажи, чтобы все – честь по чести. Старик крестик вместо подписи внизу поставил.
Отсчитал ему Мишаня медяков.
– Ты уж извини, но меня срочные дела поджимают, потому времени тебе, дед, вещи собрать даю до завтра.
– А ключи кому отдать?
– Да хоть выкинь. Я все равно избу разберу.
Нашел нищих у замерзшего причала. Проживали они в ветхой лачуге, грелись у костра.
– Мужики, дрова нужны?
– Никак шутишь, барин?
– Да не барин я. Завтра с утра ветхую избенку развалить надо. За работу все отдаю – бревна, дранку с крыши. Хотите – продайте, нет – сожгите в костре, мне все едино. Вечером работу приму и даже по медяхе на пропитание дам.
– Не обманешь?
Мишка перекрестился.
– Тогда ждем с утра.
Довольный сделкой, Мишка помчался в Чижи. Лошадь бы еще с санями, да денег маловато. Еще неизвестно, в какие деньги стройка обойдется.
Прибежав домой, он наскоро поел и отогрелся. Потом накинул тулуп и – во двор. На снегу стал прутиком рисовать дом с лавкой. Подсобку отдельную да обширную – надо, комнатенку, где деньги да вощаные таблички с записями хранить – надо, торговый зал опять-таки – как без него? И наверху жилье устроить: деду с бабкой – комнату, Мишане – самую большую, Лизавете – маленькую. Вроде все. Эх, а кухня? А сени? И их пририсовал Мишаня. Теперь он уже яснее представлял себе, каким будет его будущее жилье – с лавкой вместе.
И закрутилось. С утра – к нищим, избу-развалюху показал, вечером работу принял, рассчитался. Следующим утром – снова в Хлынов, к Косте, с ним вместе – к воеводе.
Поначалу оробел Мишаня, в богатый дом входя.
Разделись, холоп их в горницу провел. Видно, Костя здесь бывал не раз. Уселись на лавку, хозяина поджидая.
Через некоторое время вышел к ним и он. Высокий, дородный, в кафтане из добротного фряжского сукна – это Мишаня сразу определил. Взгляд пронизывающий, суровый.
Вскочили Костя и Михаил, поклон отвесили.
– Здрав буди, боярин-воевода. Вот, как уговаривались давеча – подрядчика привел, лес за посадом порубить.
Воевода внимательно посмотрел на Мишаню.
– Что-то больно молод подрядчик-то. Не подведет ли? Справится?
– Я порукой, Яков.
– Договорились. Ступайте.
Костя с Михаилом отвесили поклон, вышли в сени. Одеваясь, Мишаня шепотом спросил:
– Это кто такой будет?
– Вот деревня неотесанная! Это же Яков Пугвин, воевода хлыновский, из бояр.
– Откуда мне знать?
– Теперь будешь знать.
Вышли на улицу.
– Пошли на крепостные стены, покажу.
На дозорных вышках стояли часовые. Узнали Костю, поприветствовали. Костя с Мишаней взобрались по крутым ступеням на стену. Ух, красотища! Видно далеко – лес, Вятка во льду с санным путем посредине изгибами петляет, скрываясь за холмом, деревни поодаль.
– Лес видишь? – показал рукой Костя. – Надо по всей длине, начиная с опушки, саженей на двадцать убрать. Слишком близко он в этом месте к городу подступает. Ежели враг там укроется, сможет безнаказанно стрелы внутрь крепости кидать. Сам понимать должен: не дать ворогу незамеченным к крепости подобраться – дело важное и нужное, не подведи. Ну а лес порубленный – куда хочешь девай, по своему разумению. Можешь продать, можешь на избу себе привезти, а не будет желания – хоть сожги. Мы его рубим, а он снова вырастает. Понял?
Мишаня кивнул головой.
– Ты, Костя, не сомневайся – не подведу. Вот только скажи, подряд – это сколько?
– Пять рублей серебром.
Мишаня прикинул в уме: рубль, а то и полтора, лесорубам отдать, еще рубль – возчикам, что лес на стройку возить будут, столько же – плотникам за дом, да еще каменщику – за кладку печи. Про подарки Косте и воеводе не забыть. От подряда ничего и не остается, зато дом – почти за бесплатно выйдет. «А что – здорово!» – загорелся Мишаня.
И закипела работа. Артель лесорубов пилами да топорами деревья валила. Стволы, что поровнее да потолще – сосновые, дубовые – от веток зачищали. Ими у костров в перерывах грелись. Возчики хлысты в город возили, складывали в штабеля на Мишкином участке. Подбадривая лесорубов, Мишаня хлеб привозил да крупы, да сало. А уж похлебку мужики сами варили.
Месяц ушел на очистку участка. Мужики от работы не отлынивали, трудились на совесть – даже пни пожгли.
Принял работу Костя, самолично все обошел.
– Ну, Михаил, не подвел. Даже вешки поджег. Молодец, теперь здесь врагу не укрыться, и незаметно ему не подобраться. Пошли к воеводе за платой.
Мишка, пообещав назавтра оплату дать, отпустил лесорубов да возчиков – чего на морозе людей держать? Не лето, чай.
У воеводы задержались недолго.
– Сам лично проверил? – спросил он у Кости.
– Доподлинно, только из леса.
Воевода черкнул на листе бумаги подпись и протянул Мишане. Мишаня взял бумагу и поклонился. Воевода посмотрел на него вопросительно да и удалился. Костя досадливо крякнул:
– Чего же не отблагодарил?
Не нашелся Мишаня, что ответить – замотался, не успел спросить заранее у Кости – чего в подарок-то покупать.
Вышли из воеводских хором. Мишаня бумагу бережно свернул рулоном и сунул за пазуху.
– Куда мне с бумагой этой?
– В управу, за деньгами. Пойдем, провожу.
Идти пришлось недолго. Костя показал рукой:
– Вот управа, иди, я в коридоре подожду.
Писарь в управе долго читал бумагу, шевеля губами, и Мишкино терпение чуть не лопнуло. Потом он ушел – долго не было, и вернулся с кожаным мешочком.
– Пересчитай и распишись. Грамотный?
– А то!
Мишаня пересчитал монеты, обмакнул перо в чернильницу и вывел: «Лобановъ».
Они вышли из управы.
– Ты прости, Костя, что ждать заставил. Я в первый раз на подряде, не знаю всего.
– Наверное – в последний. Я же тебя предуп-реждал.
– Ты о подарке? Я все спросить хотел – чего воеводе дарить принято? Опять-таки: мало подаришь – обидится, а много не могу, с людьми еще расплатиться надо.
– Цацки подари. У воеводы дочь есть, и он в ней души не чает. Пошли к златокузнецам.
Костя привел Мишаню в лавку. Невелика лавка, скорее даже – лавчонка. Зато на прилавке – золотые да серебряные украшения. Есть и попроще – медные.
Разбежались глаза у Мишани. Чего выбрать? Золото он только в монетах видел, а украшения и в руках не держал. Опять выручил Костя, уверенно ткнув пальцем в серебряные серьги.
– Эти бери. Я вкус дочки воеводы знаю – ей понравятся.
Узнав о цене, Мишаня внутренне содрогнулся, но виду не подал – снял с пояса кошель. Куда деваться – купил он серьги.
Еще вот Косте подарок нужен. Только как его об этом спросить?
Набрался смелости Мишаня, завел разговор об этом уже на улице.
– Брось, свои люди – сочтемся! Ты скоро в Хлынове жить будешь, видеться часто придется – авось наступит пора, не откажешь мне в помощи, коль попрошу!
Но Мишка уперся – сказывалась купеческая привычка не откладывать расчет.
– Хорошо, будь по-твоему – пошли к оружейнику. Для воина самый ценный подарок – оружие.
Костя выбрал себе засапожный нож – длинный, узкий, с костяной ручкой. Мишаня расплатился и тут же, в лавке, вручил нож Косте.
– Как бы теперь с воеводой увидеться?
– Пошли к нему домой. Повинишься, скажешь – забыл.
Долго воеводу пришлось ждать в гостиной, но – появился все-таки. Поклонился Мишаня:
– Вернулся я, воевода-боярин, чтобы благодарность тебе принести! Прости, воевода, совсем из головы выскочило. Увидел тебя поперва – растерялся.
И протянул на ладони серьги.
Воевода серьги принял, осмотрел.
– Прощаю. Впредь не теряйся.
Подал голос Костя:
– Молод он еще, исправится. Растерялся просто, рядом с боярином не стоял никогда. Слава твоя воинская да знатность совсем памороки парню отбила.
Улыбнулся воевода в усы – понравилась ему лесть.
– Идите с богом!
Мишаня с Костей вышли довольные.
– Простил воевода. Суров он, да отходчив.
А на улице уже смеркаться начало.
– Может – у меня переночуешь? Куда ты, на ночь-то глядя?
– Ништо! Далеко ли до Чижей? Мигом добегу.
– Добежать-то добежишь, да деньги при тебе немалые, поберегись!
Тут же, у дома воеводы, и расстались. Успел Мишаня из города выскочить, пока еще ворота городские не закрылись. И – бегом к Чижам, благо – видны вдалеке. Добежал уж почти, когда двое дорогу заступили.
– Ты чего тут разбегался?
– Домой спешу.
Мишаня понял – драки не избежать. Вытряхнул грузик кистеня в ладонь, развернулся немного.
– Деньги за проход давай, не видишь – мытари мы, – захохотал долговязый в заячьем треухе.
– Мытарь деньги за товар взимает, а какой у меня товар?
– Гы-гы, счас найдем, – шагнул к нему второй грабитель.
Не стал ждать Мишка – влепил ему в лоб грузиком кистеня. Сам тут же упал, успев при падении подсечь долговязого, да ногой в валенке врезал ему по лицу – от души. Вскочил, нож выхватил, долговязому к шее приставил.
– Чего балуетесь? Насмерть сейчас порешу!
Скосил глаза долговязый, увидел товарища своего, что без чувств лежал, и понял – помощи ждать неоткуда. Сам из охотника в добычу превратился.
– Стражникам вас сдать, что ли?
– Не надо стражникам, – просипел долговязый.
К разбойникам и татям наказание применялось одно – повешенье. Зачем преступника в тюрьме содержать, деньги на его кормежку тратить? Грабителю одно место – на суку, в петле.
– Дяденька, отпусти, – прогнусавил долговязый.
– Ладно, я добрый сегодня. Забирай дружка своего, и с глаз моих долой! А то – передумаю.
Вскочил долговязый, подхватил приятеля своего под мышки и поволок прочь. А Мишаня домой отправился, кистень в руке сжимая.
Пока бежал из Хлынова, совсем темно стало. Только дома дух и перевел. Все-таки надо было послушать Костю, переночевать у него. А вдруг бы грабителей трое было да поопытнее? Окружили бы его со всех сторон – да дубиной по голове? Только сейчас в полной мере осознал Мишаня свою оплошность.
А утром поспешил к Павлу. Рассчитался сполна с лесорубами, отдал деньги возчикам. А потом – к плотникам.
– Пора и дом возводить.
Он отправился с артелью в город – артельному атаману место показать для стройки, на снегу план обоих этажей нарисовал, задаток оставил. А сам домой – отсыпаться, устал он за эти суматошные дни.
Теперь почти каждый день Мишаня после работы в лавке спешил в Хлынов, радовался, что изба на глазах растет. Плотники хлеб даром не ели: венец за венцом ложились бревна, стал заметен дверной проем, а потом – и оконные обозначились.
Закончили плотники первый этаж, перекрыли бревнами – взялись за второй.
Мишаня с удовольствием и радостью ходил по стройке, вдыхая ароматы дерева – опилки и стружка пахли вкусно, даже в ноздрях щекотало.
Товары в лавке постепенно таяли. После ледохода надо за новыми ехать, только не хотелось Мишане стройку без пригляда оставлять. Успеть бы новый дом с лавкой закончить, чтобы товар туда везти – чего его снова перетаскивать из Чижей? Потому и торопился Мишаня и плотников то-ропил.
После Пасхи дом был готов, осталось полы настелить да печь побелить. Мишаня на торг сходил, выбрал два замка: на лавку и дом. Замки были новгородские – массивные, с замысловатыми ключами.
Хорошо смотрелся дом – залюбовался Мишаня, подходя к нему по переулку. Одно плохо – бревна промерзшие. Чтобы дом прогреть, надо топить печь едва ли не сутками, целую седмицу, иначе в доме холодно, как в леднике. И под двумя одеялами не уснешь. Стоп! А и в самом деле – не тащить же в новый дом старые, латаные-перелатаные одеяла?
Снова Мишаня на торг отправился: купил четыре перины, кучу пуховых подушек да одеяла шерстяные из верблюжьей шерсти. Их купцы из жарких полуденных стран возили. Возчика с санями нанял – не унести такую груду вещей в руках.
Затащил покупки наверх, в жилые комнаты, снял тулуп да сапоги и упал на перины. Мягко! Целый день бы так лежал. Небось деду и бабке понравится – это не на жестких полатях бока отлеживать. Побывал уже Михаил в домах у воеводы да Кости Юрьева, видел, как у них все обустроено. И себе хотел такожды.
Конечно, купец принадлежит к сословию боле низкому, чем воин. На самом низу – нищие да побирушки. На одном уровне с ними – холопы. У них тоже прав никаких – хозяин может наказать, избить. Убить только не имеет права. За убитого холопа виру, или, иначе говоря – штраф в казну платить надо.
Выше холопов – ремесленники, мастеровые, крестьяне. Это уже люди свободные, оружие могут носить невозбранно. Холопов, ремесленников да крестьян называли еще «подлым сословием».
Еще выше – купцы. Те вообще народ вольный, могут не только торговать, но и владеть землею и деревеньками на ней.
Выше стоят служилые люди – подвойские, судьи. Наравне с ними – житии, считай – местная администрация. А уж затем – воинство, над которым только бояре да князья властны.
В стороне от всех сословий, особняком стояло духовенство.
И каждое сословие имело свои права и обязанности. Даже если купец был очень богат, он все равно должен был первым ломать шапку перед небогатым боярином. И в сани купцу можно было лишь тройку лошадей запрягать, а четверку разрешалось только боярину или князю.
И так – во всем, в каждой мелочи. Потому и дом строить Мишаня не мог выше, чем у воеводы, атамана или архиепископа. По принципу «Каждый сверчок знай свой шесток».
После строительства дома еще оставались бревна, и Мишаня договорился с плотниками во дворе, на задах амбар поставить и конюшню. Хоть и не было пока коня, подводы или саней у молодого купца, но Мишаня вовсе не исключал этого – впрок построил конюшню, коли уж лес строевой даром достался. А амбар – так тот вообще всегда нужен. Не тащить же железо в лавку, где ткань лежит.
В суете и заботах Мишаня и не заметил, как зима прошла. Спохватился, когда с крыш закапало да снег тяжело просел. Если сейчас домашних со скарбом не перевезти – месяц, а то и поболе дом пустым стоять будет. И всего-то от Чижей до Хлынова три версты, а попробуй их преодолеть в распутицу. Дороги совсем непроезжими становились. Ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Кони не то что по бабки – по брюхо вязли в липкой грязи.
Весь скудный скарб Мишаниной семьи на одних санях уместился. Дед с бабкой на узлы сели. Возчик рядом с лошадью шел, а Мишаня с Лизаветой – за санями. Местами даже подталкивать их пришлось. Но все-таки добрались.
Остановились сани перед домом.
– Вот! – Мишаня обвел рукой дом. – Наше все это теперь. Лавка внизу, жилье – наверху. У каждого – своя комната.
Мишаня отпер замок, вместе с Лизой перетащил скудный скарб в жилые комнаты.
Долго ходили дед с бабкой по жилью, охали да ахали, на перины пуховые ложились, млея от удовольствия.
– Мишаня! Неужели все это теперь наше?
– Конечно! Я построил, дом мой!
– А не отберут? – опасливо спросил дед.
А бабка всплакнула:
– Видели бы твои родители – вот радости-то было бы!
С возчиком Михаил договорился еще одну ездку сделать – за товаром из лавки. Только тот условие поставил: выехать в Чижи вечером, ночью грузиться, а рано утром – обратно.
– Я чего – тать ночной? – возмутился было Мишаня.
– Ночью-то подмораживает, снег замерзает, лошади идти легче. Али жди уже тепла, там на подводе перевезешь.
Ждать целый месяц Мишка не хотел. И уже перед тем, как городским воротам закрыться, они выехали из Хлынова. Снег развезло, и для лошади даже пустые сани тянуть было тяжело. Мишка мысленно поблагодарил возчика за подсказку.
Они перекидали оставшийся товар из лавки в сани и – назад. Морозец уже успел прихватить подтаявший за день снег, образовав корку. Мишаню с Лизой наст держал, а лошадь проваливалась. Намучились, пока до Хлынова добрались.
К этому времени перед воротами очередь из саней образовалась – крестьяне спешили воспользоваться последними деньками перед распутицей, чтобы товар на торгу продать: репу, квашеную капусту, морковь, сало, рыбу вяленую. Деньги селянам были нужны, в первую очередь, подати заплатить, а уж потом городских товаров купить – косу, соль да детишкам сладких петушков на палочке.
Не успел Мишаня внутри обустроиться, как раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть? У Мишани-то и знакомых в Хлынове не было.
На крыльце стоял улыбающийся Костя.
– Иду мимо, глядь – дом стоит, из трубы дым валит. Стало быть, уже живет хозяин.
– Да только вчера скарб перевез, обустраиваюсь еще.
– Ну, похвастай хоромами.
– Да какие это хоромы? С твоими не сравнятся.
Однако гостя по дому провел.
Понравилось Косте.
– Удобно сделал. Когда на новоселье пригласишь?
Опять оплошал Мишаня. Слышал ведь, что, войдя в новый дом, праздник устраивать надо, а упустил. Что называется «век живи – век учись». Однако поправился быстро.
– Поблизости харчевни или трактира нет?
– Как не быть? На каждой улице по паре.
– А давай сейчас пойдем – ты же знаешь, где готовят лучше?
– Еще бы! Даже в общей трапезной можно не сидеть – отдельную комнатку выделят.
– Тогда чего же мы стоим?
Оделись оба и направились в трактир.
Вошли – полна трапезная посетителей. Крестьяне, успешно продав товар на рынке, чинно обмывали продажи. За соседним столом ратники пиво пили, дальше – мастеровые, по виду кожевенники, уже изрядно пьяные. Шум, гам… Соседа за столом не услышишь.
Подскочил хозяин, склонился угодливо.
– Чего гости дорогие хотят?
– А хотим мы спокойно посидеть в отдельной трапезной. Поесть, попить не спеша.
– Идите за мной.
Сбоку от входа на кухню дверца неприметная была, туда и завел хозяин гостей. Комната невелика, в ней стол да две лавки рядом.
Хозяин смахнул крошки со стола, подождал, пока гости тулупы снимут да усядутся.
– Что кушать будем?
Не бывал Михаил отродясь в таких заведениях, не знал, что можно заказать. Однако выкрутился.
– Костя, я тебя угощать должен, потому как у меня новоселье. Закажи все сам, по своему вкусу – чего душа пожелает.
Костя сделал заказ, не стесняясь.
– Поперва ушицы тройной, да чтобы горячая непременно. К ней – пряженцев с печенкой. Опосля поросенка жареного – чтобы с гречкой внутри, ну и рыбки там всякой.
– Какую предпочитаешь?
– Думаю, карасей у тебя нет?
– Обижаешь, Константин. Для дорогого гостя найдем.
– Тогда обжарить в сметане. И кувшинчик вина – только не кислятины яблочной.
Довольно быстро половые принесли уху да пирожков с печеночным ливером, называемых «пряженцами», да кувшин вина.
Михаил разлил вино в оловянные кружки.
Тост поднял Костя.
– Что дом поднял быстро – молодец. Вижу – парень ты упорный, чего хочешь, добьешься. Дай бог, чтобы дом стоял долго, чтобы добрая хозяйка в нем появилась и детишек тебе кучу нарожала! Выпьем за то!
Выпили. Не сказать, что Михаил вина никогда не пробовал, но не любил. Торговля счет любит, а какой счет, ежели от вина голова кругом идет?
Вино аппетит пробудило. Накинулись на уху. И в самом деле хороша – густая, наваристая – аж губы склеивает. А запах! С ума сойти можно. Куда как вкусно, да с пряженцами! Вскоре ложками по дну мисок застучали.
Выпили еще.
– Эй, где вы там?
Появился половой.
– Не готов еще поросенок!
– Рыбы неси, грибов, капусты квашеной с яблоками, пирогов.
– Будет исполнено!
Костя с удовольствием накинулся на пироги – как будто только что уху и не ел. Да капустой хрустел, что с яблоками-антоновкой квашена.
Вино заметно напряжение сняло, языки развязало.
– Ты меня держись, Михаил. Я плохого не посоветую. Да и не последний я человек в городе.
– Видел уже, как хозяин перед тобой лебезил.
– Тьфу на него, сошка мелкая. Я вот что тебе скажу: нравишься ты мне. Есть в тебе стержень. Воином бы тебе быть, а не торгашом.
– А я тебе говорил, Костя, что не мое это дело – воевать.
– Это потому, что трофеев, на меч взятых, в руках не держал. Сразу озолотиться можно.
– А можно и голову сложить.
– Может, ты и прав. А по секрету тебе скажу – прикупи еще пару ушкуев да корабельщиков набери – помоложе, побоевитей.
– Товар возить?
– Нет. Не могу об этом сказывать сейчас. Тут и у стен уши есть.
Мишка повертел головой, но ушей не увидел.
– Подойдешь ко мне домой дней через несколько – поговорим. А сейчас есть давай – вон, поросенка несут.
На подносе половой принес румяного, с хрустящей корочкой поросенка. Вид был соблазнительный, а от мясного духа голова кружилась.
Живо Костя боевым ножом поросенка порезал, Мишане, как виновнику торжества, большой ломоть преподнес, на пирог положив. Тарелками-то не пользовались! Суп или щи ели из мисок, а для мясного или рыбного вместо тарелок использовали кусок хлеба или пирога, который тоже съедали.
Отяжелел Мишка после поросенка, незаметно пояс на две дырки ослабил. А Косте хоть бы что! Ест и пьет, вроде только что с улицы пришел.
Домой Мишаня уже за полночь вернулся – пьяненький. Едва дом свой нашел. Видел ведь его только днем, да на трезвую голову.
Лиза не спала – помогла ему валенки стащить да тулуп снять. Мишка у нее на руках чуть не уснул. С трудом Лиза его до перины дотащила.

Глава 4

После пира по поводу новоселья прошло несколько дней. Мишаня, вспомнив о приглашении, отправился к Косте. Тот был весел и приветлив.
– Садись, мой юный друг! Как дела, как здоровье?
– Не жалуюсь – не старик я, чтобы болеть. Ты чего мне в трактире сказать хотел?
– Есть одно важное дело, но очень тайное. Знать о нем не должен никто.
– Разве я похож на болтуна?
– Ладно, слушай. Ты не хотел бы на ушкуе на полдень сходить, поторговать?
– Помилуй бог, Костя! Какой ушкуй? На дворе снег еще не сошел, лед на реке.
– Не сейчас же, это понятно. Только начинать готовиться к походу исподволь надо.
Что-то Костя темнил.
– Вот что, Костя. Не хочешь – не говори, только и в дураках меня держать не след.
– Экий ты нетерпеливый да обидчивый! Слушай тогда, но если рот откроешь, я тебе самолично язык отрежу, не посмотрю, что ты мне друг. Задумали мы столицу ордынскую, Сарай, пограбить, забрать у них то, что нам принадлежит. Не их это богатство. У стариков наших беззащитных, у жен отобрано. Не один век грабили, столько добра из русских городов натащили к себе – с жиру лопаются. Слышал я от верных людей, что век тому назад новгородские ушкуйники делали уже такой набег. Злата-серебра увезли тогда – немерено. И заметь – почти без потерь ушли. И как хитро поступили – подгадали время, когда войско татарское в набег ушло. Уверовали ордынцы в свою непобедимость, в то, что убоятся другие народы напасть на их гнусную столицу.
Костя взглянул на Мишаню – понял ли, какие дела затеваются?
– А теперь скажи: раз новгородцы смогли, то почему мы, вятские, не осилим? Только прознать надо – какова охрана города, где ворота, сильны ли укрепления. Ну, как перед любой осадой крепости, только нам нельзя осаду держать – войско хана вернется, а суметь хитростью проникнуть за стены.
– Откуда знаешь, что войско их уйдет?
– Так они, почитай, каждое лето грабить уходят. Надо только момент подгадать.
– Через земли Казанского ханства идти придется, а они – союзники Орды.
– А зачем непременно через земли идти? Мыслю так: собрать суда – ладьи, ушкуи, струги, посадить на них рать малую. Рейд должен быть неожиданным, внезапным. Ударили, как ножом в подбрюшье, забрали ценности и – назад.
– Казань на Волге стоит, не пропустят татары войско речное. Слышал я от купцов, что Волгу они цепью перегородили. Ни одно судно без досмотра да налога не проскочит.
– Правду слышал. Кстати, татары Волгу Итилем называют. По Вятке до Камы пойдем. Сама Кама в Волгу ниже Казани впадает, так что цепь нам не преграда. И еще: перед стрелкой Камы и Волги думаю пластунов-лазутчиков вперед послать. Если и встретим силы татарские, то небольшие. Снимем без шума и по Волге вниз двинем.
– Ой, рискованно!
– Не спорю. Все продумать надо, пронюхать. Потому и прошу тебя в Сарай сходить.
– Я не воин, как смогу оценить-узреть слабые места крепости?
– Так я с тобой простым гребцом пойду. На веслах сидеть буду, и ты ни словом, ни жестом не покажешь, что я необычный гребец. И спуску ты мне ни в чем не давай. Недоволен чем будешь – можешь даже ударить в наказание. Но никто ничего заподозрить не должен.
– А самих-то нас в рабство не возьмут в твоем – Сарае?
– О! У татар да моголов закон такой есть – купцов трогать не моги. За нарушение смертью карают.
– А везти чего на продажу? Не идти же пустым?
– Из нас кто купец – я или ты? Поговори с людьми, узнай, что в Сарае спросом пользуется. Пока несколько дней с ордынскими купцами торговать будешь, я город осмотрю. Одно учти – христианам там нельзя оружие иметь.
– Да как же без сабли-то?
– А ты саблю-то спрячь хорошо на судне. Пока время есть – устрой тайник.
– Подумать надо.
– Вот чудак-человек! Конечно надо. Потому и сказал заранее, чтобы время на раздумье и подготовку было. А теперь дай слово, что никто о разговоре нашем не узнает, что бы ты ни решил, даже если отказаться надумаешь.
– Даю, буду молчать как рыба.
Исподволь Мишаня начал разговаривать с купцами – кто бывал по торговым делам в Сарае. Все оказалось более сложным и запутанным, чем представлял себе Михаил.
Оказывается, городов с названием Сарай в Орде было два. Один – Сарай-Берке – был разрушен войском Тимура, или, как его еще называли, Железного Хромца. При походе на Русь его армия захватила и разрушила город. Второй город, Сарай-Бату, утратил былую красоту и силу, хирел, находился на одном из притоков Волги.
Собственно, сама Орда, или улус Джучи, распалась на десяток мелких самостоятельных ханств. Правил Большой Ордой – самым сильным ханством – хан Ахмад, сын Кичик Мухаммад-хана. Ханство сильно кочевыми народами – монголами и асами, кипчаками. Из оседлых – волжские булгары, марийцы, мордва, хорезмийцы. В городе полно русских холопов из пленных, а также свободных людей – купцов, ремесленников. Также узнал кое-что интересное – купцы из обоих Иранов, Египта, Сирии, а также их товары находятся на особом, огороженном участке.
Даже выявил, что стены крепости, так же как и дома – глинобитные, из обожженной глины. Поскольку леса вокруг не было, бревна приходилось доставлять судами. И по товарам, что спрос там имеют, Мишаню просветили купцы: можно лес или доски везти и все, чем богата Русь – воск, мед, меха. Рыбы там и своей хватает, а вот свинину жители и вовсе не едят. Мотал все услышанное Мишка на ус, запоминал, чтобы потом с Костей обсудить.
Костя пришел к нему сам.
– Пошли хоть в лавку, чтобы без посторонних поговорить.
Михаил дверь в лавку изнутри запер. Устроились на скамье. Михаил и выложил все, что узнать успел.
– Нового я от тебя не услышал – сам уже с купцами да с недавно выкупленными невольниками разговаривал. Много знаю. Препоны есть, как и в любом деле. И основные из них – люди, которые здесь, среди нас крутятся. Слишком много в городе ушей любопытных. Наместник казанского хана Ибрагима, что на Филейской горе обосновался, не дремлет. Доносчиков пригрел, за полезные сведения серебром платит. Вятчане тоже хороши. Если ты не в курсе, скажу – верхушка хлыновская пополам разделилась. Одни – и я в их числе – хотят под руку Великого московского князя отойти, другие хотят независимости и от Москвы и от Казани. Только не бывать этому! – сдвинул брови Костя. – Слишком Хлынов слаб, какая-то сторона непременно его вассалом сделает. Если бы соседи поддержали – так нет же. Еще полста лет назад устюжане с вятичами побоище устроили в Раздерихинском овраге – ну, где сейчас часовня архангела Михаила стоит.
– Бывал уже там.
– И получается – нет у нас крепких союзников в походе на Сарай. Москве бы сейчас самой от татар отбиться да в Новгороде вольницу обуздать. Она сейчас нам не помощник. Устюжане, может, и помогли бы, да выставят отряд малый, а добычи половину потребуют. Людей у нас мало, вот в чем беда, – тяжко вздохнул Костя.
Михаилу показалось, что Костя не столько для него говорит, сколько сам с собой рассуждает.
– Наемников ежели позвать, так они же деньги авансом потребуют да и болтливы больно. А ну как казанский баскак проведает о наемниках? Да и не проведешь скрытно такое количество воинов. Вот и приходится изворачиваться.
Костя встал и нервно зашагал по лавке.
– А разведать, что в Сарае правители замышляют, в любом случае надо, без этого в набег отправляться никак нельзя – слишком многое на кон поставлено. Ошибись я – люди жизнями заплатят. На пути к Сараю – Казань, случись у нас болтун – перехватят по пути. У татар сил несравнимо больше, исход может быть печальным.
Костя подошел к Мишане, положил руку на плечо.
– Ладно, всему свое время. Закупай пока товары для плавания.
Долго раздумывал Михаил – что купить, чтобы не прогореть и распродать быстро. Остановился на лесе. Купил ошкуренные бревна, которые и сложил на пристани.
А после Святой Троицы Костя решил отправиться в путь.
Погрузили бревна на палубу, стянули их веревками. Кормчий Павел поглядывал на груз неодобрительно – из-за высокого его расположения ушкуй стал менее остойчивым. Как бы не перевернуться на крутой волжской волне.
Вышли из Хлынова ранним утром.
На месте гребца сидел Костя, одетый, как все корабельщики. Так же, как и другие гребцы, усердно работал веслами, отводя ушкуй от причала. Дальше плыть стало легче – течение помогало да попутный ветер, парус подняли.
Через несколько дней вошли в Каму. Павел и ее знавал – хаживал здесь несколько раз. Была Кама значительно полноводнее и шире, чем Вятка, более удобна для судоходства. На Вятке что ни верста – поворот, а уж отмелей да перекатов – не сосчитать, и течение более быстрое.
Через три дня, когда пристали на ночевку к берегу, Павел как бы случайно обмолвился:
– Завтра в Волгу выйдем. Казань справа останется. Мимо басурман бы проплыть без задержки.
Корабельщики пропустили эти слова мимо ушей, да только не Костя. Тот внимательно посмотрел на кормчего и понял – это для него сказано. Павел ведь Костю узнал сразу, как только он появился на ушкуе. Но, предупрежденный Мишаней, сделал вид, что они незнакомы. Ругал, как и всех, когда команды исполнялись медленно. А ругаться Павел умел мастерски, просто виртуозно.
Утром, едва отчалили, снова подняли парус. Павел поставил Костю впередсмотрящим, на носу. Там он мог, не вызывая подозрений других гребцов, следить за ситуацией на берегах.
На месте стрелки, где сливались две могучих реки, справа, на казанском берегу, показались конные татары. Разъезд из десяти всадников. Они поглядели на ушкуй, прокричали что-то непонятное да и постепенно растаяли позади.
Широка Волга, полноводна. От берега до берега версты три-четыре. Мишаня оторопел от величия реки. Случись вплавь с ушкуя до берега добираться – и сил никаких не хватит.
Вокруг степь расстилалась. На левом берегу показались белые юрты.
– То башкиры, – пояснил Павел.
Каждый день становилось все жарче. Гребцы и вовсе до пояса обнажились.
Теперь плыли даже ночью, поскольку опасались пристать к чужому берегу. На берегах Волги то слева, то справа неоднократно замечали всадников кочевых племен. Лучше держаться от них подальше.
Костя все время поглядывал на левый берег.
По правому берегу шли люди с конными упряжками, затем показался деревянный желоб из бревен, тянущийся далеко в степь.
– Переволок, на Дон, – пояснил Павел. – Казаки его держат. До этих мест я ходил, а дальше – не приходилось. Пристать надо, расспросить, где этот ихний Сарай.
Ушкуй, повинуясь командам кормчего, ткнулся носом в песчаный берег. Не спеша подошли козаки – в необъятных шароварах, со смешными чубами-оселедцами на выбритых головах.
– Промахнулся ты слегка, дядя! Желоб выше остался.
– Да нам не на переволок.
Козаки разочарованно переглянулись.
Павел с ушкуя спрыгнул на берег, стал выяснять дорогу на Сарай. Оказалось – не зря. Волга в нижнем течении делилась на множество рукавов. Старший из козаков прутиком начертил, поясняя, в какой из рукавов поворачивать следует, потом еще и еще. Действительно, не зная, заблудишься. Причем козаки заметили, что некоторые из рукавов настолько поросли камышом, что судам широким, вроде торговых ладей, и протиснуться будет мудрено.
– А дальше смотри по левому берегу, – донеслось до Михаила. – Увидишь крепостные стены – то Сарай и будет.
– Благодарствую, люди добрые, – поклонился Павел.
Михаил заметил, что к разговору Павла со старшим из козаков внимательно прислушивался Костя.
Через несколько дней достигли нужной протоки, вошли. И вскоре по левому берегу показались стены из глиняных кирпичей большого размера. Не успели они ошвартоваться у причала, как подошел мытарь.
– Чего привезли? О, бревна! Очень хорошо, нужный товар! – на хорошем русском языке сказал он. – Плати торговую пошлину – серебряный дирхем.
– Нет у меня дирхемов, возьми нашим серебром.
Мытарь деловито достал из заплечной котомки простейшие весы из латуни. На одну чашку он положил дирхем и протянул руку:
– Давай свое серебро.
Михаил отсыпал пригоршню серебряных рублей. Когда чашки весов уравновесились, мытарь благосклонно кивнул:
– Оплатил! – и выдал медную табличку: – Можешь торговать!
Едва он ушел, как на причале, неведомо откуда взявшись, показались люди. Возбужденно споря меж собой и энергично размахивая руками, они показывали на прибывший ушкуй. Одеты они были разношерстно. Кто-то чисто по-татарски – в халатах и тюбетейках, другие в остроконечных шапках и халатах другого покроя, один – в тюрбане, длинной рубахе и белых штанах. И все направлялись к ушкую. Ясно – купцы спешат, стараясь упредить соперников.
Не спрашивая разрешения, купцы забрались на ушкуй и стали осматривать и щупать бревна. За товар Мишаня был спокоен – сам лес перед покупкой осматривал: не гнилой, жучками-короедами не точеный.
– Почем продаешь?
– Это смотря сколько брать будешь – одно бревно или все разом.
– Все взять хочу! – выступил вперед одноглазый купец. – Цену назови!
Мишка назвал сам-пять, то есть в пять раз увеличил цену, за которую брал. Прежде всего, все-таки он был купцом и в проигрыше быть не хотел. Во-вторых, Костя предупреждал его: «Цену повыше загни, чтобы сразу не купили – мне несколько дней надо, чтобы город осмотреть». К удивлению Мишани одноглазый сразу согласился.
– Все беру – весь лес.
– Как весь? А нам? – стали возмущаться другие купцы. – Так нечестно!
И пошла между купцами перепалка. Один из них потряс мошною, вытянутой из-за широкого пояса.
– Даю сверх цены десять дирхемов!
– Ибрагим, зачем цену перебиваешь? Ты думаешь, у меня денег мало? Или я – нищий?
Единственным объяснением такого ажиотажа было то, что их ушкуй с лесом оказался первым после зимы. А желающих строиться было немало, и лес был отличного качества.
Наконец купцы договорились между собой. Половину забирал одноглазый Ахмед – тот, что первым намеревался купить весь лес, другую половину купил Ибрагим. Причем цена за лес, к удивлению и радости Мишани, подросла, и он получил сам-семь. Цена просто фантастическая для северных краев. За такие деньги можно было под Хлыновым пару деревень купить – вместе с избами, холопами, живностью и землею.
Деньги Мишане отсчитали тут же, при свидетелях – других купцах. Те несолоно хлебавши уныло пошли с причала восвояси.
Лес договорились забрать с утра. За торгом Мишаня и не заметил, как исчез Костя.
Ибрагим теребил Мишаню за рукав.
– Что-то я тебя раньше не видел.
– Я в Сарай раньше не ходил.
– А ведь обратно пустым не пойдешь? Э? – вкрадчиво спросил Ибрагим.
– Конечно, товары куплю.
– Я знаю, что на Руси спросом пользуется. Ты меня уважил, половину товара отдал. Ах, этот Ахмед! Сын грязной рабыни, подлый обманщик. Пойдем со мной, я покажу, что тебе нужно.
Мишаня обернулся, ища взглядом Павла или Костю. Но Кости не было, а Павел кивнул – иди, мол. Как-то неуютно Мишане стало. На поясе калита висит, полна серебра – а ну как срежут в толчее?
Ибрагим как будто мысли его прочитал.
– Э, не переживай, у нас в Сарае воров нет. Как поймают кого – сразу руку отрубают прилюдно, на площади. Пойдем, уважаемый!
Ибрагим потащил его за рукав в город.
Пока шли, Мишаня пытался запоминать дорогу, вертел головой. Перед каждой лавкой, которых здесь было, наверное, сотни, лежали рулоны тканей, ковры, стояла медная кованая посуда – блюда, кумганы.
Ибрагим подвел его к одной из лавок.
– Смотри и выбирай! Это лавка моего племянника. Клянусь Аллахом, он отдаст тебе товар по справедливой цене.
Ибрагим заглянул Мишане в глаза.
– Ведь в следующий раз ты весь лес отдашь мне? Зачем нам Ахмед?
Лавка была полна коврами персидской работы. Толстые, яркие, с разноцветным орнаментом. Нога утопала в них чуть ли не по щиколотку. Что же, товар неплохой, в Хлынове на ковры спрос хороший.
Мишка выбрал с десяток, отдал деньги.
– Не волнуйся, уважаемый, утром тебе все доставят на судно. А теперь пойдем ко мне домой, угощу зеленым чаем с щербетом. Заодно посмотришь, где я живу. Иначе как ты меня найдешь следующий раз, э?
За невзрачным глинобитным забором выше человеческого роста был тенистый садик с бассейном в центре. Мишане хотелось посмотреть – плавают ли там золотые рыбки – слышал от кого-то из купцов. Однако Ибрагим, не задерживаясь, провел его в дом.
Он усадил Мишаню, как почетного гостя, на подушку, подложил под спину и сбоку – под локоток, еще подушек, хлопнул в ладоши. Сам уселся с важным видом.
Вбежала служанка.
– Почему долго? Неси угощение, видишь – я с гостем!
Не успела она выбежать, как из арочного проема появились служанки – одна, вторая, третья… На подносах они несли свежие лепешки, медный кумган, ломти сушеной дыни, халву и шербет. Ибрагим самолично налил в пиалы зеленый чай, оказывая гостю почет.
Чай Мишане не понравился – трава травою, не то что русский сбитень или квас. А вот халва и дыня пришлись по вкусу. Одно плохо – ноги затекали в непривычной сидячей позе. Нет чтобы как люди – на лавках сидеть. А то угощение на ковре, сам – на подушке. Неудобно!
Однако Михаил был уже достаточно опытен в деловых контактах, чтобы выказывать недовольство. У каждого народа свои привычки, и их надо соблюдать. По поговорке «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».
Напился Михаил безвкусного чаю, от души поел халвы да дыни. Пора и честь знать.
Поднялся тяжело. Ибрагим пропел сладким го-лосом:
– Может, желаешь, чтобы мои девочки помогли тебе расслабиться после долгого и трудного пути? Увидишь сам, они большие умелицы в этом. А танцуют – засмотришься! Хочешь – из Бухары, хочешь – из Персии. А нравятся беленькие – у меня и русская есть!
Отказался Мишаня – спешил на ушкуй. Купец проводил его до калитки в заборе, рядом с которой дожидался подросток.
– Проводишь уважаемого гостя до причала, – Митяй!
Подросток склонился в поклоне, приложив руку к груди.
Мишаня шел медленно, с нескрываемым интересом разглядывая город. Узкие улицы не впечатляли – везде глухие стены глиняных заборов. Конечно, за ними, как и у Ибрагима, могут быть сады, бассейны, богатство и роскошь. Но найти нужный дом почти невозможно – заборы выглядят одинаково. Станешь на перекресток и не знаешь, куда идти. Однако подросток шел по переулкам уверенно, и вскоре Мишаня увидел причал и ушкуй.
– Слава богу, вернулся, живой! – запричитал Павел. – Дело-то уже к вечеру. Ушел с басурманами – где тебя искать? Вот и Кости нет до сих пор.
– Вернется и он! – Михаил почему-то был в этом уверен.
И правда, вскоре объявился Костя. И тоже не один – его привел мальчишка.
– Хозяин, дай парню какую-нибудь монету. У меня нет ничего.
Михаил достал медный пул и отдал мальчишке.
– Веришь ли, забрел в город, а выйти не могу: одни стены вокруг, и все они совершенно одинаковые. – Мишаня засмеялся.
– Был я уже в городе, видел.
Костя отвел Мишаню в сторону:
– Охрана тут у них слабая, на силу ханского войска надеются. Зато я дворец самого хана видел. Ворота золотом сияют.
– А я вот не успел, – огорчился Михаил, – все торговыми делами занят был.
– И как – смог чего-нибудь продать?
– Все! И с прибылью.
– Мой тебе совет. Не покупай товаров на все деньги. Так, купи чего-нибудь, чтобы подозрений не вызвать. Все едино скоро на меч возьмем. И заметь – без денег. Одно плохо – невольников у них полно. Если с собой брать – задержат нас, не дойдут до Вятки пешими. А на лодьи да ушкуи сажать – это ж сколько кораблей потребуется! А у нас и судов мало, и людей. Ладно, давай спать – устал я что-то.
– И вправду – тяжелый день сегодня выдался, – согласился Мишаня.
Все улеглись спать, а рано утром были разбужены криком муэдзинов, призывающих правоверных на утренний намаз.
Вскоре к ушкую подошли Ахмед и Ибрагим с толпою рабов. Невольники выгружали бревна с ушкуя и уносили их в город. Затем, ведомые вчерашним подростком, пришли слуги и принесли ковры, купленные вчера Мишей. Раскатали корабельщики персидские изделия и ахнули:
– Красота-то какая!
А Костя снова исчез. Ну что же, его воинское дело такое.
Вернулся он лишь под вечер, когда стемнело, да еще человека с собой привел, и, похоже, раба: одежда – сплошь рванье старое, в ухе – серьга.
Отвел Костя Мишаню в сторонку.
– Мы можем его укрыть?
Мишаня обвел глазами судно:
– Разве что под палубу, на носу.
– Хорошо. Ты все свои дела завершил?
– Бревна продал, ковры купил.
– Сейчас, немедля отплыть можем?
– Надо с Павлом посоветоваться.
– Зови.
Павел, услышав о желании Кости, воспротивился.
– Не дадут басурмане ночью выйти – вон, на краю причала, на северной стороне его, охрана стоит. Да и протоку я не знаю. Наскочим на мель – беда.
– Тогда покуда спрячь этого человека, – тихо попросил Костя.
Павел вопросительно глянул на Мишаню. Тот кивнул головой:
– На носу, под палубой спрячем. И коврами завалить придется. А вообще-то, если найдут его, не миновать всем нам палача.
– Знаю, – оборвал его Костя, – только человек он очень нужный. Он из нашенских, нижегородских – почти земляк. В плен попал о прошлом годе. И самое для нас главное – воин он, десятником был. Досконально знает, где здесь охрана, где склады. Короче, если возвращаться, то только с ним.
Они прошли на ушкуй. Бывшего пленника определили в маленький отсек на носу судна. Сверху уложили ковры.
– Слышь-ка, мил человек, – обратился к нему Павел, – сиди тихо, как мышь. Ни чихать, ни кашлять не моги. Как только будет можно, мы тебя освободим.
– Понял, – глухо ответил тот. – Я хоть на веревке плыть за ушкуем согласен, лишь бы вернуться на родную сторону.
Лаз в трюм закрыли люком, Мишаня навесил замок. А как же – ковры же там!
Спали Павел, Костя и Мишаня вполуха и вполглаза. Все мерещилось – вот выбегут на причал нукеры ханские да примутся обыскивать ушкуй. Судно невелико – все равно найдут беглого раба. А на пощаду русским, задумавшим помочь пленнику бежать из самого сердца Орды, рассчитывать не приходится.
Едва дождавшись призывных криков муэдзинов к утренней молитве, подняли команду. Обычно после пробуждения умывались, заваривали узвар из сушеных фруктов – яблок да груш. А тут Павел с ходу объявил: «Отдать швартовы, немедля отчаливаем!» Не удивилась команда, привычно уселись гребцы за весла. На судне кормчий, можно сказать – второй после Бога, и отец родной, и судья, и все – в одном лице.
Дружно оттолкнулись веслами от причала и стали выгребать на середину протоки. А там и парус подняли. Ветерок небольшой, но попутный. На весла налегли:
– И – раз! И – раз!
Постепенно Сарай остался позади.
Костя вопросительно посмотрел на Павла. Кормчий отрицательно качнул головой – рано. И точно. И десяти верст не отошли они от Сарая, как увидели идущую навстречу лодку. На веслах сидело четверо невольников, на носу – двое лучников-кыпчаков, на кормовой скамье – двое татар. Халаты серебром шиты, не иначе – чиновники.
– Эй, урус! Стой!
Спустили парус, весла вдоль бортов уложили. Лодка бортом к ушкую встала.
– Кто такие? Чего везем?
– Купец хлыновский, Лобанов. Лес в Сарай продавать привозил.
В доказательство Михаил показал медную табличку, которую получил от ханского мытаря на причале. Татары сразу потеряли к судну интерес. Они равнодушно пробежали глазами по палубе, оттолкнулись от ушкуя и поплыли к Сараю.
– Если бы они невольника заметили – быть беде. Даже если кольцо из уха вынуть, дырка все равно видна будет. А на конях нас догнать по берегу – пара пустяков. Теперь все время против течения идти придется – и по Волге, и по Каме, и по Вятке, – обреченно вздохнул Павел.
Так они шли до вечера и лишь на ночевке выпустили невольника из укрытия, дали напиться воды вволю да поесть.
– Дыши пока свежим воздухом, парень, а с утра – снова в трюм. Вот пройдем волок казацкий, тогда и на палубу можно. Как тебя звать-то?
– Глебом.
До полуночи Костя разговаривал с Глебом, благо – сам вызвался дневалить всю ночь. И невольник весь день отсыпался. Он был рад нежданному освобождению и не мог наговориться со своим спасителем.
Мишаня совершенно случайно уловил обрывок разговора, в котором шла речь о дворце хана. Неужели Костя в самом деле хочет в набеге самого хана пленить? Это же невозможно! Слишком сильна охрана, слишком велико войско ордынское. В последнее время Орда не брезговала нанимать наемников – генуэзскую тяжелую пехоту, мадьярских конников.
Ладно, поживем-увидим, хочет Костя поговорить – пусть его, а Мишаня с командой спать улегся.
Утром поели и – на весла. Ветер был совсем слабый, да и то дул порывами. Когда парус бессильно обвисал, команда бралась за весла. Да, вниз по течению было куда быстрее и легче идти.
Наконец миновали переволок. Глеб теперь не прятался, загорал на палубе, чтобы бледностью не отличаться от команды. И одежонку ему подобрали пусть старенькую, но чистую и не рваную. А лохмотья свои Глеб в Волгу выкинул.
Костя ножом распилил ему мягкое медное кольцо в ухе и забросил обломки в воду. Конечно, на мочке уха след остался, и еще несколько месяцев он будет виден любому, говоря о недавнем рабстве.
Временами Глеб садился за весло, но быстро – уставал.
– Глебушка, ты бы не спешил помогать, и без тебя найдется, кому грести, окрепни прежде, – не выдержал однажды Павел.
– Домой скорее хочется! Можно было бы – на крыльях полетел бы.
Команда сочувственно качала головами.
Через неделю вода в Волге изменилась: помутнела, даже вкус стал не такой.
– Кама скоро, – определил Павел. Старый корабельщик знал, что даже речная вода в разных реках на вкус разная. Как-то у костра на ночевке он похвалился:
– Дайте мне попробовать воду из разных рек, с завязанными глазами угадаю, откуда.
Костя обеспокоился, подошел к Михаилу.
– Боюсь, казанские татары ушкуй досмотреть захотят. Дырку в ухе у Глеба не скроешь. Сабли далеко ли спрятал?
– Да нет, вон ту планку отодрать только. Там обе – твоя и моя. Да еще топоры под палубой, хоть и не боевые – плотницкие, однако и они на худой конец пригодиться могут.
Стрелку с Камой ждали с нетерпением и опасением одновременно. И худшие опасения оправдались.
Едва они свернули направо, в Каму, как на левом берегу показались конные татары – разъезд в десять всадников. Они подскакали к самому урезу воды.
– Эй, урус! Сюда плыви! – махали они руками.
– Ага, как же! – пробурчал Павел.
Но ветер, как будто подыгрывая татарам, совсем стих. Команда налегла на весла.
– И – раз! И – раз! – командовал Павел.
Весла дружно пенили камскую воду, однако ушкуй продвигался вперед, против течения, медленно.
Татары на лошадях ринулись по берегу вверх по течению и легко обогнали ушкуй. Широка Кама в низовьях – чуть ли не полверсты. Только татары и Волгу переплывали. Способ простой: надували бурдюки и, придерживая их одной рукой, второй держались за хвост плывущей лошади. Вот одна загвоздка – луки воды боятся. Окунул его в воду – считай, пропал лук. Потому татары оставили одного воина на берегу, луки с колчанами возле него сложили и – в воду.
Ушкуй, управляемый Павлом, прижимался к правому по ходу движения берегу – подальше от татар. Гребцы работали на пределе сил. Надо было опередить татар, проскочить раньше их земли ханства. Луков у плывущих татар нет, значит – стрелами издали не посекут.
Впереди, довольно близко по курсу ушкуя, показались лошадиные морды и головы татар.
Костя бросил грести, оторвал деревянную планку и вытащил из углубления обе сабли.
– Глеб, саблей работать сможешь?
– Смогу.
– Тогда держи.
Михаил вместе с гребцами ворочал тяжелое весло, и что творилось впереди, не видел, так как сидел на скамье, как и все – спиной к движению. Вдруг послышался истошный вскрик, и тут же раздался глухой удар спереди, от которого нос ушкуя на мгновение приподнялся и грузно осел.
– Есть один! – возликовал Глеб.
Только теперь Мишаня понял, что произошло: ушкуй носом подмял под себя плывущую лошадь и татарина.
Костя с левого борта ударил саблей невидимого Михаилу врага.
Одному из татар все-таки удалось вскочить на спину лошади и запрыгнуть на борт.
– Татарин! – закричал в ужасе один из гребцов.
Костя мгновенно пригнулся и из такого неудобного положения описал саблей полукруг назад. Удар пришелся татарину по бедрам. Он заорал от боли и рухнул в воду. Больше попыток взобраться на ушкуй никто не предпринимал. Татары, получив отпор, повернули назад. Товарищ их, оставшийся на берегу, в бессильной злобе выпустил стрелу, но она, не долетев до суденышка, шлепнулась в воду.
– Фу, проскочили! – обрадовались молодые корабельщики.
– Ваши бы слова да богу в уши, – остудил их оптимизм Павел. – По татарской земле пока идем. На ночевку приставать не будем, опасно на берегу.
На веслах выгребали против течения еще полдня, пока, наконец, не поднялся попутный ветер. Поставили парус и в изнеможении рухнули на палубу.
Медленно проплывали по сторонам враждебные берега.
Ночью на нос судна посадили впередсмотрящего. Хорошо, что полная луна ярко освещала водную поверхность.
К утру вошли в Вятку. Тут уж Павлу был каждый поворот знаком.
Напряжение в команде спало, хоть и вымотались все, а вскоре даже шутки посыпались.
– Матвей, а Матвей, почеши мне спинку, а в благодарность я поеду на твоей.
– Ишь, развеселился. А чего орал как резаный, когда татарин на борт взобрался?
Шутник сконфузился.
А дальше уж стало веселее: пошли родные места, знакомая до последнего переката Вятка.
Вот и Хлынов. Едва успели к пристани причалить, как Костя, забрав свою саблю и вызволенного из неволи Глеба, ушел.
– Найди меня дня через три, – бросил он на прощание Михаилу.
Михаил эти три дня даром тоже не терял. Разложил в лавке ковры и нанял глашатая, чтобы тот кричал на торгу о персидских коврах.
К немалому удовольствию Мишани все десять ковров были распроданы всего за два дня. Памятуя о словах Кости, Мишаня сторговался и купил еще один ушкуй. При этом не один будущую покупку торговал – с Павлом. Тот дотошно осмотрел посудину.
– Не новое конечно судно, но крепкое. Поплавает еще.
Тень досады лежала на его лице. Чувствовалось – Павел к покупке отнесся ревниво. Он, видимо, думал, что второй ушкуй отнимет у него часть работы. Поняв причину поникшего настроения Павла, Михаил пошутил:
– Назначаю тебя командующим всеми моими судами!
Вот только Павел не засмеялся, а усмехнулся в бороду, склонив однако ж голову в полупоклоне.
– Павел, есть ли у тебя на примете укромный затончик или укрытие какое-либо, чтобы до поры до времени ушкуй туда поставить? Ну, чтобы не угнал кто или парус, скажем, не мыкнули.
Паша задумался ненадолго.
– А, пожалуй, что и есть такое место! У меня сват на Моломе-реке проживает, рыбак. У него дом на берегу и затон свой. Туда еще три ушкуя поместятся.
– Вот и отлично. Бери своих корабельщиков и гоните ушкуй к свату твоему. Парус и весла в сарай перенесите. Ну – не мне тебя учить. Вот тебе рубль серебром – отдашь свату за пригляд. Скажи – еще ушкуй пригоним, – для сбережения.
– Многовато даешь! – изумился кормчий.
– Так ведь за охрану! Ежели что – за ущерб взыщу. Команде за перегон плачу отдельно. И еще: вдруг услышишь где, что ладью или ушкуй крепкий продает кто – сразу мне сообщи.
– Помилуй бог! Михаил! Зачем тебе три ушкуя-то? И один работой не перегружен.
– Врать не хочу, правду сказать не могу – сейчас не время тому. Да ты погоди маленько – первый узнаешь. И людей понадежнее подбери, желательно – по два человека на судно. Одного – кормчим, другой чтобы с парусом управляться умел.
– А гребцы?
– То уже не твоя забота.
– Чудишь ты, Михаил. Как с Костей связался, плаваем в Сарай, говоришь непонятно.
– Я же сказал – потерпи, Павел. Держись меня ближе, при деньгах будешь – обещаю.
– Вроде ты и не обманывал меня никогда, сколь тебя знаю.
Он что-то ворчал еще в том же духе, но все же пошел собирать команду для перегона покупки. «Сколько там купец судов просил? Три? Два уже есть…» – снова и снова возвращался Павел в мыслях к необычному заданию Михаила.
Следующим днем Мишаня направился к Косте. Тот оказался дома, и не один – с Глебом. Оба сидели за столом, пили пиво с раками.
– О! Михаил! Присаживайся, раздели с нами – баловство.
– А что – со всем моим удовольствием!
Пиво Мишане нравилось, а вот вино и перевар – нет, голова от них болит только.
– Давненько не сидел я вот так свободно за беседой с мужами. В Сарае хозяин даже присесть не позволял. С утра до вечера спину гнул на басурманина, а тот кормил едва, чтобы только я ноги не протянул.
– Ничего, придет скоро наше время, Глеб. Вздернешь еще своего скаредного хозяина.
Глеб обеспокоенно стрельнул глазами на Михаила.
– Он в курсе, – успокоил его Костя. – С нами и в набег пойдет. Ковры-то как, продал? – вдруг весело спросил он.
– Сам-три! – похвастал Михаил.
Костя посерьезнел.
– А ты помнишь, что я тебе говорил?
– А то! Сегодня еще один ушкуй купил, его Павел на Молому, к свату своему перегонит, в затон.
– Молодец. Чего ушкую без дела на городской пристани болтаться? Еще вопросы у городского мытаря возникнут. Я тебе говорил, Глеб, что Михаил хоть и молод, а головастый, хваткий.
Костя ловко отделил часть нежно-розовой раковой шейки, отправил ее в рот, запив пивом, и жестом предложил Мишане – не отставай, мол.
– Готовься, еще одно судно нужно. В августе, полагаю, выступим в поход. Вот Глеб еще помощь обещает, со своими нижегородцами переговорит да рать малую соберет – конную и пешую.
– Соберу, Костя! Злой я на ордынцев! Никому пощады не будет.
– Хозяина своего бывшего можешь вздернуть, а можешь и в полон взять – твое дело. Однако же мы не столько возмездие вершить собрались, сколько награбленное у сарайских богатеев возвернуть. Пусть знают, что кроме них и другая сила есть, не все хану и его баскакам на русской земле бесчинствовать и кровушку славянскую пить. Так что сильно кровь пущать не стоит. Отбери у них деньги да освободи рабов – долго набег наш помнить будут!
– Не в силе Бог, а в правде, – сказал Глеб.
– То верно. Однако что-то мы разговорились. Раки стынут.
Воздали должное ароматным ракам, затем прохладному, из подвала, пиву.
– Михаил, в Нижний за товаром сходить не хочешь ли? – невинно спросил Костя.
– Сказал бы уж прямо – Глеба в Нижний доставить надо, – отозвался с обидой Михаил.
– Ну, голова! Верно, все наперед видишь! Только купца, как и волка, ноги кормят. Не пустым же тебе идти? Купи товар для ярмарки. Двух дней хватит?
– Должно.
– Вот и договорились. В Нижнем, как товары продашь да новые закупишь, дождись весточки от Глеба. Кстати, Глеб, ты сам грамотен ли? Писать умеешь?
Глеб покраснел.
– Раньше читал и писал немного, только давно этим не занимался, как в плен попал – не до того было.
– Тогда Михаилу на словах передашь. Никакому писцу не доверяй. Слишком много жизней без проку загублены будут, коли прознают недруги о намерениях наших.
– Ты во мне не сомневайся.
– Да я и не сомневаюсь. Однако за каждого поручиться нельзя, сболтнет лишнее воин по пьянке – быть беде. И еще – времени совсем мало. Есть сведения от верных людей, что ордынский хан Ахмат готовит поход на Рязань и Москву. Как войско ордынское из Сарая уйдет, тут и ударить надо. Потому – поторопись.
Михаил вскорости распрощался и ушел, а Глеб с Костей продолжили обсуждать план предстоящего набега.
Следующим днем Михаил, предупредив Павла о предстоящей поездке в Нижний, закупил на торгу у охотников беличьи да собольи шкурки, мед и воск в бочках, расписные глиняные игрушки из Дымковской слободы. Осталось дождаться прибытия Павла с корабельщиками.
Прибыли они под вечер следующего дня. А утром погрузили товар на ушкуй, Михаил с Глебом взошли на судно, и сразу отчалили.
Долго добирались до Нижнего. Когда, наконец, их взорам предстала гудящая нижегородская ярмарка, Мишане казалось, что он не был на торгу в Нижнем целую вечность, а ярмарка ничуть не изменилась.
Глеб по приходу сразу ушел, клятвенно пообещав вернуться через три дня.
Мишаня тем временем успел свой товар с выгодой продать да новый купить. И про оружие не забыл – не пожалел денег на несколько боевых топоров – хотел корабельщиков своих вооружить.
У боевого топора, в отличие от широкого, плотницкого, лезвие узкое. Такое способно любую броню – хоть шлем, хоть кирасу – пробить. И топорище – рукоять – длинное, чтобы врага держать на расстоянии. Мишаня здраво рассудил, что команда к топорам привычна, а саблей или мечом владеть еще учить надо.
Прикупил он немного и нового для себя товара – стекла плоского, оконного. Видел уже такое в богатых домах. И светло от них в избе, и зимой не холодно. Не то что скобленый бычий пузырь – мутноватый, ничего-то через него не разглядишь. Одно плохо – уж больно товар хрупкий. Однако уложили листы в трюм вертикально на доски, со всех сторон обложили мешками с крупой гречневой. В нонешнем году неурожай на гречку случился, потому спрос есть, вот и прикупил восемь мешков.
День простояли у причала впустую. Товар куплен и уложен, а Глеба все нет. И лишь когда причал стал пустеть, бывший невольник появился. Мишаня только по фигуре его и признал. Кафтан на нем новый, рубаха шелковая, штаны новые, суконные, в короткие сапожки заправлены, на поясе – сабля. Воин – любо-дорого посмотреть.
– Заждался, Михаил? Прости, дела утрясал. Давай отойдем в сторону.
Глеб вытащил из-за пазухи кафтана свернутый в рулон пергамент.
– Передай лично Косте в руки, там все написано. Смотри, головой отвечаешь за свиток. Ежели что – сожги сразу!
Подивился Мишаня тому, что секретная информация писана оказалась, а не на словах, как говорил Костя, но смолчал.
– Понял.
– Тогда удачи!
Глеб повернулся и, не прощаясь, ушел.
На судне Мишаню уже ждали. Только на палубу ступил с причала, как швартов сбросили, и ушкуй отчалил.
В Хлынове Мишаня первым делом телегу нанял. Корабельщики мешки с гречкой погрузили, а потом сверху стекло бережно уложили. Другим рейсом уже остальные товары перевезли.
Не задерживаясь дома, Михаил отправился к Косте. Обрадовался сотник и, едва поздоровавшись, спросил:
– Ну, что Глеб?
Мишаня полез за пазуху кафтана за свитком.
– Вот, пергамент передал.
Костя пробежал глазами текст и удовлетворенно кивнул.
– А на словах передал чего?
– Да больше ничего. Он по делам спешил, сунул свиток и ушел.
Костя кивнул.
– Готовься, Михаил. Ищи еще судно и пару человек поопытней – кормчего, гребца на каждый ушкуй. Две седмицы у тебя времени. Остальные люди – мои будут. Только втихомолку все, помни об уговоре!
– Можешь не напоминать – знаю.
Мишаня позволил себе и команде день отдыха, а потом отправился к Павлу.
– Есть посудина, недалеко – на реке Проснице, в Сунцово. Там купец в бане угорел, а супружнице его судно без надобности, вот и продает.
– Едем смотреть.
Отправились на ушкуе, всей командой.
Судно оказалось лодьей торговой. Чуть длиннее ушкуя и значительно – на пару аршин – шире, пузатая. Осмотрел ее Павел и вынес вердикт.
– Оно, конечно, руки еще приложить надобно, осмолить. Тихоходна будет – больно широка. Грузу много возьмет, спору нет. Только наш-то ушкуй вдвое быстроходнее будет.
Поторговавшись с купчихой, вдвое сбили цену.
– Вот что, Павел. Даю тебе три дня. Приводи судно в порядок и переправляй его на Молому, в затон – ну, где другой ушкуй стоит. И людей на лодью найди – кормчего и еще одного матроса, чтобы парус ставить.
– Чего так торопимся? – сразу насторожился Павел.
– Через две седмицы выходить надо будет. И заметь – всем трем судам.
Покачал Павел неодобрительно головой, однако возражать не стал. Видно – что-то знает Михаил такое, что другим знать заказано, потому и не все сказывает. «Ладно, лишь бы за работу платил сполна», – успокаивал себя Павел. А с оплатой Мишаня не скупился.
Пока лодью в порядок приводили, Мишаня стеклом занялся. Нашел людей знающих, которые стекло порезали да в окна вставили. Сам доволен остался, а домочадцы – так те просто от окон не отходили. После подслеповатого оконца в старой избе, затянутого бычьим пузырем, прозрачное стекло воспринималось дивом заморским.
– Лепота! Видно все и не дует.
– Только осторожнее с ним, не стучите, а то расколется, – предупредил Мишаня.
Оставшееся стекло на продажу выставил. Собственно, и стекла-то оставалось всего несколько листов, размером локоть на локоть, немного мутноватого, с вкраплениями. А разобрали сразу, несмотря на немалую цену. И кто? Купцы! То неудивительно: ларчик просто открывался – лучшей рекламы, чем вставленные в своем доме стеклянные окна, и не придумаешь!
И следующим днем уже два купеческих дома красовались со стеклом в окнах.
Народ глядел, дивился. А к Мишане люди подошли – из тех, что побогаче.
– И мы такого же хотим!
Пообещал Михаил по осени еще подвезти.
Была у купечества такая черта – если у соседа что-нибудь новое появилось, то и я куплю, и не такое же, а непременно лучше, выше, больше. Запряг сосед в повозку пару гнедых лошадей, так я – тройку белых. Знай наших!
Прошло несколько дней, и вернулся Павел. Доложил, что лодья – в затоне.
– Ищи людей на суда, Павел. Срочно – времени в обрез.
– Где же я сразу столько нужных-то людей сыщу? Только ведь приплыл! Судно же ремонтировали!
– Знаю, Павел, знаю, и ценю твое усердие! Но как друга прошу – поспешай.
– Мы и так как черти в преисподней работали. Одной смолы две бочки на днище извели, едва сами от копоти отмылись.
Махнул рукой Павел, да и пошел выполнять очередное задание Мишани. А вернулся неожиданно быстро – за полдень солнце едва перевалило.
– Нашел, как есть нашел! – с порога сообщил радостный кормчий. – Почти целую команду! Вот повезло-то!
– Ну-ка, ну-ка, расскажи.
– Купца Замойникова знаешь? Лавка у него недалеко от Никольского храма.
– Как не знать!
– Ушкуй у него сегодня утоп. Рядом с пристанью, при всем честном народе. Как есть ко дну пошел. Мужики едва спастись успели. Хорошо еще, что без товаров ушкуй был, порожний.
– А сам Замойников как?
– Чего ему сделается? Он же сам на судне не – ходит.
– Так ты его людей перехватил, значит?
– Я об этом и толкую.
– Ну, пострел, везде поспел – молодец! Люди-то надежные? Кормчего самолично знаешь?
– Не знал бы – не привел. Да вон они, хозяин, на улице стоят.
– Заводи.
Переговорил Мишаня с корабельщиками. Про жалованье рассказал, про ходки за товаром. К людям присмотрелся. Когда постоянно с людьми общаешься, начинаешь с одного взгляда понимать – что за человек перед тобой. Вот и сейчас с ходу отсеял одного: глаза бесцветные, бегают, прямого взгляда избегает. Вот Мишаня ему сразу и сказал, что не нужно ему столько корабельщиков, и он, увы, – лишний.
Незадачливый корабельщик, пожав плечами и ухмыльнувшись, удалился.
Новый кормчий, Ванька-хромой, получивший приставку к имени из-за перелома ноги, кашлянул, обращая на себя внимание.
– Это ты правильно порешил, Михаил, что энтого отшил. Зря его Замойников в команду нашу взял. Мутный он какой-то, не верила ему команда. Вроде ничего ни у кого и не украл, вроде исполнительный, а веры ему нет, сумлеваюсь я в нем – а ну как подведет, коль туго придется.
Стало быть, не промахнулся Михаил, отклонив скользкого матроса, вот и у кормчего тот не вызывал доверия. Учитывая предстоящий набег на Сарай, надо быть осторожным при подборе людей.
– Вот вам по полушке авансом, пару дней отдохните. Вон после вынужденного купания в реке еще одежда не обсохла. А потом Павел скажет, где суда ваши.
Вновь нанятые на суда люди ушли.
– Павел, разделишь команду по судам, часть на ушкуй определи, что в затоне стоит, часть – на лодью. Пусть освоятся, посудины изучают. А там и время выхода в плавание подойдет. Но из затона не выходить. Нечего попусту глаза мозолить.
Сам же Михаил к Косте отправился.
Холоп впустил его в дом, а дальше из сеней вышел воин – дорогу преградил.
– Подожди.
Через какое-то время Костя вышел.
– Прости, Михаил, что ждать заставил.
И увел его в маленькую боковую комнату. Явно не хотел, чтобы Михаил видел, кто в горнице.
– Начинай выдвигать свои суда, с расчетом, чтобы оказаться у Немды к Яблочному Спасу.
Прикинул Михаил: Яблочный Спас, или Преображение Господне – это аккурат шестое августа. Сегодня – двадцать девятое июля. Седмица времени есть.
– А люди, гребцы как же?
– Ты будь вовремя на реке у Немды. Все остальное – там.
– Все?
– Запасы продовольствия захвати только на своих людей. Если оружие какое найдется – бери. Уж проверок на сей раз не будет, обещаю. Прости, времени нет.
Михаил и Костя пожали руки и разошлись.
Назавтра Михаил через Павла объявил общий сбор на пристани. Команды всех трех судов, пусть и неполные, посадил в свой ушкуй.
Направились по Вятке к Моломе, в затон. Здесь Павел распределил людей по судам.
– Все готовы к выходу? Идем вместе, не отставать.
Вышли из затона в Молому, потом – в Вятку.
– Куда идем-то, Михаил? – поинтересовался – Павел.
– Пока в Немду.
– Да это же всего лишь деревушка! Какие там товары могут быть?
– Не торговать идем, Павел. Тут другая цель – поважней. Попробуй догадаться с трех раз.
Павел думал недолго, наклонился к уху Михаила.
– Неуж в Сарай?
– Угадал, только молчи пока.
В Немде они были через два дня. Веревками закрепили суда за деревья. С каждым часом к Немде – небольшой деревушке на берегу Вятки, прибывали лодьи, ушкуи, даже два струга. И в каждой посудине – воины. Вскоре на берегу гудел воинский стан.
– Это чего же деется? – забеспокоился гребец из вновь прибывших, вроде как Спиридон. Мишаня даже толком не помнил имена новых корабель-щиков.
А суда с воинами все прибывали и прибывали.
Через два дня Мишаня пересчитал все суда – более девяти десятков вышло. Они покачивались на воде у берега, расположившись плотно, в два-три ряда.
Наконец вдали показалось облако пыли, а уж затем стала видна быстро приближающаяся конница.
«Да эта Немда – настоящий сборный пункт!» – не переставал удивляться Мишаня.
Во главе двух сотен конных ратников прибыл и сам Костя. Выглядел он внушительно – в шлеме-шишаке, в кольчуге, саблей опоясан. Настоящий воевода! После короткого совещания с начальными людьми он распределил ратников по судам. На каждом ушкуе или лодье добавилось по четыре воина, они же – гребцы.
Ударил барабан, взвыли походные трубы. Суда снялись со швартовов и двинулись вниз по течению, буквально заполонив всю ширь реки. По левому берегу, следуя за судами, черной тучей шла грозная конница.

Глава 5

Мишаня был удивлен увиденной организацией войска. Слить воедино конницу и судовую рать, причем так, чтобы в Хлынове не заподозрили ничего – для этого был нужен талант военачальника. При этом воины были из разных мест – из Устюга, Кумен, Доровского, Юрьи, Черной и Белой Холуницы. Из Нижнего Новгорода Глеб привел и конников, и пеших воинов на два ушкуя. Пусть и понемногу от каждого городка и селения – по десятку, по два, но в итоге получилась рать числом около четырех сотен.
Редкие встречные суда прижимались к берегу, пропуская грозную флотилию. И было чему удивляться и чем восхищаться бывалым корабельщикам! Увидеть вооруженных русичей, плывущих на множестве судов по Вятке вниз, в сторону татаро-монгольских ханств, приходилось не многим. Гордость за Русь, за смелых людей, отважившихся бросить вызов стародавним обидчикам земли русской, наполняла сердца людей. «Попутного вам ветра и Бог вам в помощь!» – крестили они вослед и речной караван, и идущее берегом конное боевое охранение.
Одно плохо – конников выдавала пыль. Дороги были сухие, дождей давно не было, и пыль из-под сотен копыт стояла за отрядом густым облаком, поднимаясь вверх. И видно ее было издалека – уже за пять-семь верст. Человек наблюдательный сразу же насторожится. Дозоры татарские вмиг могли издалека засечь приближение множества всадников.
Спустились до Камы. Всадники вооружение, щиты и кольчуги на суда сложили, а сами с лошадьми переправились вплавь.
Началась чужая земля. Костя выслал вперед дозорный отряд в двадцать сабель. Их задачей было по возможности разбить малые татарские дозоры. Целью русских был Сарай, а не Казань. Вот только знать об этом татарам не следовало, все-таки Орда – их союзник.
На одну из ночевок остановились за десяток верст от слияния Камы и Волги. Костя и многие ушкуйники знали, что здесь всегда стоял мощный татарский дозор.
Вперед ушли полсотни всадников. Надо было ночью окружить и уничтожить татар. Главное – не выпустить ни одного живого врага, иначе вдогонку пошлют большое войско, а прямого столкновения русским не выдержать. У всадников были луки, да и то не у всех, а на ушкуях воины имели оружие ближнего боя – мечи, сабли, боевые топоры. В таком положении русской рати дальний бой принять – значит проиграть его. Это как никто другой понимал молодой воевода Костя Юрьев, ожидая возвращения отряда.
Костя не спал. Его небольшой шатер был виден со стоянки ушкуя. Юрьев нервно ходил по берегу, поглядывая на запад. В том направлении ушла полусотня. От того, сможет ли она выполнить задачу, зависел исход набега. Костры разводить было нельзя, чтобы себя не обнаружить, потому ели хлеб, лук да сало.
Под утро уже прискакал посыльный:
– Дорога свободна!
Тут же сыграли подъем. Суда снимались со стоянки одно за другим и уходили к Волге. Конница шла по левому берегу. Ушкуйники радовались быстрому продвижению каравана – ветер попутный, течение помогает, и суда не отставали от всадников, идущих рысью.
Суда временами даже вырывались вперед, потому как лошадей требовалось еще и кормить-поить, давать им отдых. А суда в это время продолжали идти, спускаясь по Волге ниже и ниже.
Костя заранее послал к башкирам, через чьи земли шла конница, гонца – известить, что их никто не тронет. Конница пройдет мимо, не причинив башкирам вреда.
Естественно, башкиры поверили в миролюбивое отношение проходящей рати не до конца. Вдали, параллельно русской коннице, шел на конях довольно большой отряд всадников. Попыток напасть или приблизиться они не делали, и, когда закончилась башкирская земля, отстали. Правда, еще пару дней небольшой башкирский дозор держался позади, но потом и он исчез.
Начиналась земля кыпчаков – врагов Руси. Однако скотоводы кочевали со стадами овец и табунами поодаль – поближе к Уралу, где травка посочнее, а воины шли черной тучей на Оку – воевать подмосковные земли. В общем – пока везло, стычек не было, и отряд при переходе не потерял ни одного человека.
Все три судна Михаила держались вместе. Купец еще перед походом строго-настрого приказал всем держаться кучно, чтобы в случае нужды помочь друг другу. И не столько сейчас, сколько на обратном пути. Сейчас-то хорошо, Волга сама несет суда по течению. А вот обратно как? За ушкуи Михаил не беспокоился, его тревожила неповоротливая лодья. Изначально более широкая и тяжелая, как-то она пойдет по Волге вверх, да с грузом? Если ордынцы сумеют организовать преследование, лодья может отстать, а дожидаться единственное судно весь караван не будет. Эти опасения не давали покоя привыкшему думать наперед молодому купцу.
Михаил посоветовался с Павлом, и решили они на обратном пути все три судна канатами связать. Тогда все в одной связке будут, и более быстроходные ушкуи смогут тянуть за собой лодью.
Прошли переволок по правому берегу. Костя подошел к козакам на ушкуе – поговорил с ними, предупредив, что неплохо бы увиденное другим не пересказывать. Козаки клятвенно заверили, что будут молчать как рыбы.
Через пару дней они подошли к месту, где Волга распадалась на множество рукавов. Входить не стали, суда ошвартовались у левого берега.
Костя назавтра планировал переправу конников. Впереди – Сарай, и напасть следовало внезапно. По данным разведки Костя знал: расслабились в Орде, полагая, что русичи на них не осмелятся напасть. И то – хан Ахмат войско увел на Русь. Ордынцы считали, что теперь русским одна забота: самим бы отбиться – хоть той же Рязани, хоть Москве.
Ночь на юге наступала быстро. Только что было светло, не успел костер развести, а уже стемнело. И звезды на чужом небе не такие, как в Хлынове, а крупные, яркие.
Сегодня не спалось многим, несмотря на усталость многодневного похода. Почти все внешне были спокойны, но в глубине души каждый испытывал волнение и страх. Останется ли он жив завтра, после штурма Сарая?
Каждый старался унять тревогу, заняв себя каким-либо делом: один чистил и точил саблю, другой вычесывал коня, третий жевал хлеб с салом, хотя вроде и не голоден.
Наступило утро решающего дня. Суда помогли переправиться всадникам с левого берега Волги. Конники разобрали с ушкуев свое оружие. Первая полусотня ушла вперед, имея задачу уничтожить дозоры, если они встретятся, и ждать подхода основных сил, едва покажется город.
Воевода Юрьев планировал окружить город, блокировав городские ворота, чтобы не дать прорваться гонцам к основному войску хана. Опасения у Кости были серьезными: ордынцы, меняя заводных лошадей, могли в день преодолевать по семьдесят верст. Потому едва конная рать приблизится к городу и начнет штурм, ушкуи должны подплыть и блокировать причалы, чтобы не дать возможности выслать гонцов к хану Ахмату, а также не позволить сбежать из города по воде богатым ордынцам.
Мишаня собрал своих людей со всех судов, раздал оружие – припасенные заранее боевые топоры и объяснил задачу, поставленную перед ним воеводой Юрьевым:
– Высаживаете воинов на причал, швартуетесь бортами друг к другу. Когда наши ворвутся в город, на судах остаются только кормчие. Им я запрещаю отлучаться от судов. Остальные под моим началом – в город. Все ли понятно?
– Чего же тут не понять. Город грабить будем! Ужо попомнят басурманы вятских ушкуйников! – вскричали корабельщики.
Михаила покоробило это слово – «грабить».
Однако Константин уверенно возразил:
– Мы не грабить идем, а возвращать то, что Орда двести лет из Руси тянула. Увидите ордынца – убейте! Довольно они нашей кровушки попили. Однако жестокости не проявлять, детей, стариков и женщин не трогать. Разделитесь на пары, в дом входить только вдвоем. Брать только самое ценное. Сносите все на суда. Делить будем потом, дома. Все понятно?
Вопросов не было.
Всадники ушли к городу – все сразу. Коней гнали, не щадя. Уж больно город был расположен неудобно для нападающих – степь кругом, видно далеко.
Со сторожевых башен всадников заметили – невозможно не увидеть облако пыли и не услышать тяжелой поступи двух сотен лошадей. Однако стражники, не допускавшие даже мысли о возможности нападения русичей, видимо, решили, что это часть войска Ахмат-хана или союзники. Не ударили тревожно барабаны, никто не бросился запирать городские ворота. И лишь когда стража разглядела вооружение и одежду воинов, с ужасом поняла, что это русские. Опомнившись, они бросились было к воротам, да поздно. Первые всадники уже влетели в открытые ворота и бросились рубить стражу. Остальные конники скакали к другим воротам, врывались и тоже убивали ордынцев. Город был окружен, но жители пока этого не знали. Как обычно, гудели шумные базары и лавки, ремесленники трудились в кузнях и мастерских, богатые люди возлежали на коврах, наслаждаясь зеленым чаем и сладостями.
Захватив ворота и стены, русичи разожгли на крепостной стене костер, дымом подав знак, что ворота в их руках.
По этому сигналу двинулись по рукаву Волги речные суда с пешими воинами. Гребцы и воины сидели на веслах и гнали суда по течению вниз.
– И – раз, и – раз, и – раз!
Мерно склонялись спины, по смуглой коже струился соленый пот. Воинам приходилось тяжелее – они были в войлочных поддоспешниках и кольчугах.
Едва первые ушкуи ткнулись бортами в причал, как воины перескочили через борта на берег и ринулись в город с криками:
– За Русь!
Павел удачно ошвартовал ушкуй в конце причала, борт о борт встали и два других лобановских судна.
Воины без команды в едином порыве ринулись на берег, теперь они подчинялись своим десятникам.
– Ушкуйники, все за мной! – поднялся на палубе Михаил. – Держаться вместе, друг другу помогать в случае опасности!
И сам первый выскочил на причал, держа в руке саблю.
Быстрым шагом корабельщики вошли в город. Рядом с городскими воротами во множестве лежали трупы стражей в лужах крови. Над ними роились мухи. Зрелище было неприятным, и Миша отвернулся.
Впереди, саженях в ста, кипела схватка. Небольшая кучка ордынцев пыталась сдержать пеших русских воинов. Однако ордынец только на коне силен, да еще когда он не один. А в пешем строю, когда весь бой ведется на расстоянии вытянутой руки, преимущество на стороне русов. Сабля татарская в конном бою хороша – легка, маневренна, но парировать ею удар боевого топора невозможно.
Мишаня со своим отрядиком ушкуйников свернул в узкий боковой проход. И пройти-то успели всего с десяток шагов, как распахнулись ворота в глинобитной стене, и оттуда выбежали трое кыпчаков.
Были они без брони, без щитов, но все вооружены саблями. Издав воинственный клич, кыпчаки бросились на русских.
Появления противника хоть и ожидали, но все равно все произошло как-то внезапно. Мишаня, парируя саблей удары нападавшего, попятился было, но в узком и кривом переулке трое кыпчаков загородили собой почти весь проход. Впереди сражались корабельщики Михаил, Илья и Даниил – все из команды второго ушкуя.
Кыпчаки яростно наносили удары, не думая отступать. Кто-то из ушкуйников запрыгнул на глинобитную стену, обошел по ней дерущихся, спрыгнул сзади и нанес кыпчаку, находящемуся справа от Михаила, удар топором в спину. Кыпчак завалился, в образовавшийся проход ринулись еще двое корабельщиков. Они окружили кыпчаков всей массой, не давая им развернуться. Теперь кыпчакам оставалось только отбиваться.
Мишаня уже отошел от смятения, вызванного неожиданным нападением ордынцев, и теперь не только отражал удары, но и пытался сам достать саблей противника.
Удар отбит саблей… На миг враг приоткрылся, и Мишаня саблей успел резануть противника по руке. Обильно заструилась кровь. Кыпчак перехватил саблю в левую руку. И тут справа, с незащищенной стороны, его ударил в бок сулицей Захар – корабельщик с лодьи. Как вовремя! Оставшегося в одиночестве кыпчака тут же смяли и изрубили.
Разгоряченные схваткой корабельщики через распахнутые ворота ворвались во двор дома. Двое стали обходить его справа, а Мишаня с отрядом ринулся в дом. На первом этаже пусто. Мишаня помчался на второй этаж. Наверху путь ему попытался закрыть старый татарин с саблей в руке. Мишаня еще с лестницы рубанул его по ногам саблей, татарин упал, и Мишаня добил его, уколов в грудь.
Коридор от лестницы вел в обе стороны.
– Трое – направо!
А сам побежал влево. Распахнул занавеску и замер, оглушенный пронзительным женским визгом. Да это ведь женская половина, гарем!
– Тихо! – рявкнул Мишаня.
Визг оборвался.
Мишаня ринулся дальше. Одна пустая комната, другая… С противоположного конца коридора доносился шум схватки, звон металла, отчаянный крик, перекрытый русской руганью, и вдруг раздался радостный вопль.
Все побежали туда. В комнате рядом с раскрытым сундуком на полу лежал молодой ордынец с рубленой раной груди. В руке он еще удерживал длинный кинжал.
Корабельщики уже сбили топором замок и откинули крышку сундука. Золотые и серебряные кувшины, подносы, чарки, монеты – все это сияющее богатство лежало вперемешку.
Ушкуйники зачарованно уставились на содержимое сундука.
– Неплохо, – степенно изрек Михаил, стараясь скрыть радость в голосе. – Вдвоем унесете ли?
Двое ушкуйников – те, что помощнее, приподняли за ручки сундук.
– Тяжеловат, так своя ноша не тянет! – шутили обрадованные находкой вятичи. – Как-нибудь до-несем.
– Тогда несите в лодью, потом вернетесь, найдете нас. Остальные – за мной!
Калитка и ворота соседнего дома оказались заперты. Что там, за высоченной стеной? Недолго думая, двое рослых ушкуйников скрестили руки, на перекрестье встал их товарищ, его подбросили, он ухватился за стену и ловко оседлал ее. Ему передали топор, и он спрыгнул во дворик. Громыхнул запор, калитка изнутри открылась.
Все ринулись в дом. Мишаня на свое счастье оказался в середине группы. Первый же вбежавший ушкуйник тут же получил удар саблей сбоку, из-за притолоки двери и упал, обливаясь кровью. А вот второй удар хозяин нанести не успел – ворвавшиеся следом другие корабельщики изрубили его.
– Оставьте его, не теряйте время! – распорядился Михаил. – Ценности ищите!
– А чего он Поликарпа-то порешил?! – горячились корабельщики.
Держа саблю наготове, Михаил обследовал первый этаж. Ничего существенного. А ушкуйники уже тащили со второго этажа свернутые рулоном ковры.
– Бросьте вы их. Золото, серебро ищите!
Этот дом был не так богат, как первый, но все же узел ценностей набрался.
Михаил отправил ушкуйника с ценным грузом на судно.
С третьим домом получилось проще – в переулок даже выходить не стали, просто перебрались через стену. Однако хозяин забаррикадировал чем-то тяжелым дверь дома. Толкнули хлопцы дверь с разбегу плечами – не поддается. Взялись было рубить ее боевыми топорами. Не то! Вот если бы широкие, плотницкие сюда… Зато Михаил увидел, что вдоль всего второго этажа веранда проходит.
– Ну-ка, подсадите меня!
Двое ушкуйников мигом подняли Михаила. Уцепившись за выступ, он ловко подтянулся и перелез через низкую балюстраду, в угаре штурма начисто забыв об осторожности и о строгом наказе Кости проникать в дом только вдвоем.
Мишаня двинулся вперед, и тут же из дверей выскочил евнух – здоровенный, с безбородым бабьим лицом. Он заорал что-то на татарском или арабском – Михаил не разобрал что, и кинулся на него с саблей наперевес. Балкончик был узок – не более двух аршин в ширину, и места для маневров было мало.
Правой рукой с зажатой саблей Мишаня отбивал яростный натиск, а из рукава левой вытряхнул кистень и, улучив момент, с силой запустил грузик евнуху в лоб.
От удара враг на миг замер, оглушенный. Не теряя времени, Михаил всадил ему саблю в живот и отскочил. Евнух секунду стоял, качнулся, перевалился через перила и кулем полетел вниз.
Михаил сунул кистень в рукав, мысленно поблагодарив Митрофана, научившего его пользоваться немудрящим оружием. Осторожно вошел в дверь. За ней оказался гарем.
Женщины подняли визг, укрылись накидками. С женщинами Михаил не воевал. Он проскочил зал, выбежал в коридор и по лестнице сбежал вниз.
Только сейчас Мишаня осознал, что он один. Надо скорее открыть входную дверь! Со двора ушкуйники били в дверь чем-то тяжелым, пытаясь прорваться Мишане на помощь. Тщетно! Она оказалась заперта на дубовый запор и для верности подперта деревянной оттоманкой. Сунув саблю в ножны, Мишаня отбросил оттоманку в сторону и откинул из пазов дубовый брус.
Сзади раздался шорох. Михаил резко обернулся и присел. Это спасло ему жизнь. Над головой, задев волосы, просвистело тяжелое лезвие секиры и вонзилось в дверь. В таком неудобном положении вытянуть саблю из ножен было затруднительно. Мишаня дотянулся до боевого ножа, выдернул его из ножен и, распрямляясь на ногах как на пружинах, ударил ножом подкравшегося врага. Им оказался мужчина лет сорока в арабских одеждах. Удар пришелся в грудь. Изо рта противника хлынула кровь, он завалился на спину и захрипел.
В это же время входная дверь распахнулась от резкого удара ноги, сильно стукнув Михаила в спину. От неожиданного удара он не устоял на ногах и упал на поверженного врага.
В дом ворвались ушкуйники. Двое бросились к лежащему купцу.
– Михаил, ты жив?
– Жив, только зачем так ногой по двери бить? Чуть не зашибли. Обыскать дом!
На удачу, араб оказался богатым. Из дома вынесли два сундука с ценностями. Но черт подери! Счет отнятым ценностям рос, однако отряд Михаила таял на глазах. С сундуками на ушкуи ушло четверо, и трое ушедших ранее пока не вернулись обратно. Вместе с Михаилом оставалось всего трое. Негусто! Если и дальше с боем придется брать каждый дом, то в три дня, что отводил на набег Костя Юрьев, не уложиться. Потому – надо поторапливаться.
Михаила подсадили на забор соседнего дома. Хорошо, что он не залез на забор, а только голову успел приподнять. И тут же – опустился. То, что он успел увидеть, ему не понравилось.
Перед входом в соседний дом стояли колонны, поддерживающие балкон. И за одной из колонн затаился лучник, держа стрелу на натянутой тетиве. Если начать штурмовать дом, одного-двоих лучник успеет отправить на тот свет.
План созрел сразу.
– Прокопий, выйди через калитку и стукни в соседские ворота. У дома лучник поджидает – отвлеки его. Камень брось, что ли!
Ушкуйник отпер доселе закрытую калитку, вышел в переулок, подошел к воротам соседнего дома и стал громко стучать в них ногой.
– Отпирайте подобру-поздорову!
Михаил подозвал Прохора.
– Давай, подними меня и стой.
Михаил взобрался на плечи Прохора, тот медленно стал подниматься.
Лучник натянул тетиву и напряженно смотрел на ворота, ожидая отсюда начала штурма. Михаил занес руку с ножом. Бросок!
В последний миг лучник уловил боковым зрением движение справа от себя, дернулся, но нож по рукоятку уже вошел ему в правый бок – почти в подмышку. Тенькнула спущенная тетива, стрела ударила в глиняный забор. Лучник выронил лук и упал ничком.
Михаил перепрыгнул через забор, отшвырнул ногой лук подальше, подбежал к воротам и быстро отпер. Уже вдвоем с Прокопием они вошли в дом. Не рвались, как прежде, безоглядно, памятуя о смерти Поликарпа.
В доме никого не было, только труп лучника у входа.
– Обыщите дом!
К этому времени через ворота прибежал Прохор.
Михаил же вернулся к лучнику, вытащил из тела убитого нож, вытер его об одежду и сунул в ножны. Набег только начался, пригодится.
Вниз спустились обескураженные ушкуйники.
– Ни людей, ни ценностей!
– Не может быть, дом богатый: везде ковры, кумганы медные да бронзовые стоят. Ищите подвал!
Они подняли один ковер, другой – нет лаза. Он оказался в соседней комнате, под ковром. Едва откинули ковер, как увидели деревянный люк с железным кольцом.
Прохор потянул за него, люк приоткрылся, тенькнула тетива, и из щели вылетела стрела, угодив Прохору в живот.
Прокопий оттащил раненого товарища в сторону.
– Вот суки, стрелу пустили!
– Сейчас мы их оттудова живо выкурим!
Ножом Михаил отсек кусок ковра, облил его маслом из светильника и поджег от жаровни. Кусок занялся чадящим пламенем.
– Подними саблей крышку люка, только сам не подставляйся.
Едва Прокопий приподнял саблей крышку люка за кольцо, Михаил швырнул в щель горящий кусок ковра. Люк сразу захлопнули. Щель по периферии люка осветилась красным, и вскоре из нее повалил дым. Внизу, в подвале, закашлялись.
– Приоткрой люк!
Прокопий саблей снова приподнял крышку лаза.
– Выходите все и без оружия, а то забросаем подвал горящей паклей и сожжем всех вас живыми. Город пал! – для убедительности добавил он.
Из люка валил едкий дым, в подвале кашляли.
– Сдаемся!
– Выходите по одному!
Прокопий полностью отворил люк.
Из подвала сначала начали подниматься женщины. Одна, вторая, третья, … шестая. Молодые и старые, наложницы и служанки. Потом показался старик, за ним, злобно сверкая глазами, подросток лет четырнадцати – чуть помоложе Мишани.
– Все?
– Все, больше никого нет, – покорно кивнул старик.
– Ценности где? Говори!
– Там, – старик указал на люк.
Из подвала продолжал валить дым.
– Ты и ты, – указал на старика и подростка Михаил, – лезьте и достаньте.
– Ты, урус, жалкий раб, свиноед! Как смеешь ты мне указывать? – рванулся к нему подросток.
Прокопий ударил его саблей поперек спины. Плюнул на упавшего.
– Это он Прохора убил, больше некому. Старик тетиву у лука не натянет.
– Собаке собачья смерть! Тогда ты полезай вниз со стариком. Поднимай ценности. Только сначала выбросьте сюда горящий кусок ковра, а не то сами задохнетесь.
Старик покряхтел да и полез вниз. Следом нырнул в люк Прокопий. Почти сразу из люка выкинули горящий кусок ковра, подцепив его на острие сабли.
Мишаня перебросил его на свою саблю, выбежал во двор и сбросил в бассейн. Уж очень едкий дым, даже глаза разъедал.
Из люка выбрасывали кожаные мешочки, приятно позвякивающие при падении.
Показалась голова Прокопия. Глаза его были красные, слезились. Он надрывно кашлял.
– Не могу больше! Дышать нечем!
Из люка выбросили еще два мешочка, затем показался старик.
– Все? Больше ничего нет.
– Ступай!
Старик, кашляя и покачиваясь, ушел.
– Отдышался?
Михаил сдернул с обширного ложа шелковое покрывало, уложил мешочки в центр, связал в узел.
– Неси на ушкуй!
– А ты как же?
– Наши вот-вот вернуться должны.
И правда. Едва Прокопий вышел в переулок, сгибаясь под тяжестью узла, как во двор вбежали ушкуйники.
– Михаил! Как ты?
– Жив. Трофеи на судах?
– Конечно! Надо убираться отсюда. В конце переулка ордынцы собрались – много, бой идет.
Все выбежали на улицу. Не более полусотни аршин от них человек двадцать ордынцев теснили пяток пеших воинов.
– Помогайте!
Ушкуйники бросились к дерущимся. А Мишаня проскользнул вправо по переулку. Надо было найти помощь.
Едва он из переулка выскочил на улицу, как чуть не был сбит конской грудью. По улице от ворот ехали наши всадники.
– Там татары наших бьют! – закричал Михаил. – Срочно помощь нужна.
Конники свернули в переулок, пустили коней в галоп. Михаил бежал за ними. Пешие ратники, завидев подмогу, расступились, и всадники врезались во врага, смяв его конями. Пешие воины и ушкуйники стали добивать ордынцев.
И вот наконец – все кончено! Тяжело дыша, они оглядели друг друга. Все – в пятнах своей и чужой крови, кольчуги на ратниках кое-где рассечены, словом – видок еще тот.
– Идите во двор и умойтесь в бассейне, уж больно вы страшны, – поморщился старший из воинов. Подошел к Мишане.
– Ты помощь привел?
– Я.
– Как звать-то?
– Михаилом. Ушкуйник я хлыновский.
– А меня – Захарием, я десятник из Белой Холуницы. Только вот из десятка моего половина полегла. Хоть войско ханское и ушло в поход, да во дворце охрана сильная осталась. Пешая рать там сейчас с ней дерется, а конники им помогают. И Костя Юрьев там.
– Может – плюнуть на дворец-то? И во дворах трофеев хватает. Не то людей много потеряем.
– У Кости заморочка! Он непременно дворец ханский захватить желает. Ценности главные – там. Их забрать, а дворец сжечь. Это ведь самое гнездо разбойничье. И теперь, когда мы проникли в сердце ордынцев, от задумки сумасшедшей предводитель наш лихой отступится ли?
– Так-то оно так. Только и медлить нельзя. Сам же Костя предупреждал – три дня даю, потом уходим. Неизвестно, есть ли у хана резервы и где они. А если дворец поджечь, дым от пожара внимание привлечет.
– Все правильно говоришь, Михаил, только в набеге воевода – Костя, и потому его слово – закон. Ладно, пошли умоемся.
Они вошли во двор, стали умываться в бассейне. А из дома в это время доносились визги и крики.
– Дорвались мужики, девок сильничают, – бросил Захарий.
– Как не вовремя! Время только переводят на пустые утехи.
А воины уже выводили стыдливо отворачивающихся связанных молодых женщин, отобранных из гарема – самых красивых, и вели их к пристани.
– В полон взяли, – с удовольствием отметил десятник, смачно проглотив слюну.
В Михаиле купец проснулся.
– На кой они нужны? На обратной дороге их поить-кормить надо, охранять, чтобы не убежали. Тут своим людям места в обрез! Суда-то не безразмерные. Невольник по весу куда как больше тянет, чем даже одно блюдо из золота, а стоит много меньше. Где резон?
– А нехай! – отмахнулся десятник, вожделенно ощупывая глазами станы уводимых в полон красавиц.
Не стал настаивать Михаил на своей правоте, такой очевидной для любого сметливого купца. Но только, похоже, не воина! Десятник – воин бывалый, опытный, а таких простых вещей не понимает. Вот и не блюдет выгоды своей.
«Ну, набалуются на обратном пути ратники с бабами, натешатся вволю, а потом что? – досадовал Мишаня. – Потрепанные девки на торгу от силы рубль стоят. А на кожаный мешочек с серебром всю жизнь прожить можно без нужды, тратя с умом».
Тем временем за девками ратники поволокли ковры, рулоны тканей. «Вот бестолковые-то!» – не мог успокоиться недальновидности ратников купец.
До вечера Михаил со своими ушкуйниками успел еще четыре дома обойти. Брали самое ценное, не размениваясь на ковры и меха.
В сумерки уже вернулись на пристань. С облегчением встретили их кормчие, все это время неотлучно находившиеся при суднах. И первый вопрос – к Михаилу и ушкуйникам:
– Все живы?
– Прохор да Поликарп погибли.
– Эдак к третьему дню и грести-то некому будет.
– А у вас тут как?
Павел повел Михаила на суда, показал рукой на осадку.
Да-а! С виду вроде как и груза немного, а ушкуи и лодья просели под тяжестью. Конечно, злато-серебро тяжелые, осадку большую дают, зато весь груз внизу находится, остойчивость хорошая.
На лодье Михаил приметил рулоны с коврами.
– На кой они нам?
– Так это судовые ратники, что Юрий гребцами посадил, натащили.
– Отдайте на другие суда. Впредь брать только самое ценное. Никаких ковров, тканей или невольников. Пусть другие дурака валяют, коли кому охота.
– О, слово мудрого человека слышу! – расплылся в улыбке Павел. – По словам – старик, а посмотришь – вьюнош. Ну, как там в городе? Не томи, сказывай!
– Тяжко добыча дается! Кто ж из богатеев так ценности отдаст? Наши почти за каждый дом дерутся. А основные силы рати нашей у дворца ханского сражаются. Золото на дверях у входа им покоя не дает, – пробурчал досадливо Михаил.
– Костя не только по мошне хана ударить хочет, а и уязвить! – попытался заступиться за Юрьева Павел.
– Павел, есть охота, – отмахнулся Мишаня. – Мы ведь весь день, почитай, не евши.
– Так мы кулеш уже сварили. Как штурм начался, мы костры развели. И лепешки свежие заместо хлеба.
– Годится, угощай.
Ели молча. Все устали и, едва поев, улеглись спать. Завтра снова колготной день ждет.
Михаил тоже улегся. В городе кое-где были видны отсветы пожаров, доносились крики. «То ли судовая и конная рати продолжают штурм дворца, то ли мародеры да освобожденные невольники занимаются грабежами», – терялся в догадках уставший Мишаня, проваливаясь в сон.
Что удивительно, утром, как ни в чем не бывало, снова раздались крики муэдзинов, призывающие правоверных жителей на утреннюю молитву. А объяснялось все просто: как ордынцы не трогали христианские церкви и священников, так и Костя строго-настрого запретил своим ратникам входить в мечети и обижать мулл.
Быстро поднялись, поели и – в город. Михаил шел со своим отрядиком ушкуйников в девять человек. Оружие было у всех: свое – боевые топоры, привычные руке ушкуйника, и трофейные сабли. Еще вчера некоторые корабельщики принесли на суда луки и колчаны со стрелами. Добыча сия считалась весьма выгодной: лук стоил дорого, и продать его можно было с выгодой – да тем же охотникам или ратникам.
Миновали городские ворота. Во вчерашний переулок Мишаня не пошел, а двинули вдоль городской стены дальше. Завидев переулок без видимых разрушений и следов схваток, свернули туда. Какой смысл искать ценности там, где уже побывали другие?
Постучали в ворота. Не дождавшись ответа, один ушкуйник перелез через забор и открыл калитку. Хозяин с прислугой в доме был, но забился в дальнюю комнату, опасаясь расправы. Дом не очень богатый, но мешочек с серебряными дирхемами нашелся и там. К Михаилу ушкуйник Зосима подтащил за шиворот трясущегося от страха хозяина.
– По-русски понимаешь?
Хозяин мелко-мелко закивал головой.
– Ну-ка отвечай: ценности еще какие есть? Да не трясись ты так, не трону.
– Нет больше денег, видит Аллах – я мелкий лавочник.
Тут в голове у Мишани созрел план. Не долго думая, он миролюбиво предложил:
– Мы не хотим бессмысленной крови. Мы пришли за сокровищами, за данью, на которую имеем право. Вот чего: пройди по переулку и скажи всем соседям – пусть откроют калитки, и каждый хозяин сам выставит по мешку с ценностями. Тогда в такой дом заходить не будем и никого не тронем, даже царапины никто не получит. Обещаю! Если же ворота и калитка заперты будут или хозяева окажут сопротивление – всех мужчин перебьем, а женщин – наложниц, жен, дочерей, служанок – отдадим воинам на потеху и угоним в неволю. Понятно ли?
Хозяин снова закивал. В глазах его плескался животный ужас. Конечно, Мишаня нагонял страху специально, он вообще не собирался никого брать в плен, да и не кровожадный он вовсе. Но ордынцам это знать было не обязательно.
Хозяин – ни жив ни мертв, на подгибающихся ногах пошел по переулку.
Михаил вдогонку грозно крикнул:
– Пошевеливайся! Я до обеда ждать не буду – мои воины уже злые. Смотри – их терпения надолго не хватит!
Хозяин вздрогнул и сразу засеменил шустро, как будто бы пинок в зад получил.
Мишаня просто рассудил здраво, не столько как воин, но как сметливый купец: все равно каждый дом в городе за оставшееся время они обыскать не успеют, и при добровольной выдаче хозяева непременно какую-то часть ценностей утаят. Но штурмовать каждый дом – значит нести потери и терять время. Мозг его работал четко и трезво – сказывался купеческий опыт.
– Ой, обманут нас ордынцы! Они только силе подчиняются. Если и выставят чего, так небось только медь да бронзу, – покачал головой Никита.
– А глаза у тебя на что?
Вскоре в домах стали открываться калитки и ворота. Рядом с выставленными узлами, мешочками стояли испуганные хозяева.
– Вы четверо идете по правой стороне, остальные – слева. Осматривать узлы, брать только деньги, изделия из серебра и золота, драгоценные камни. Подходящее увязывать в узлы, медь и бронзу не брать. И еще – без нужды хозяев не трогать. Я слово дал. Пошли!
Ушкуйники деловито пошли по переулку. Осматривали, что вынесли хозяева, отбирали золотые и серебряные изделия, тут же увязывали в узлы и сносили в конец переулка. Там набралась уже изрядная груда трофеев.
– Хозяин, у тебя осел с повозкой есть?
– Есть.
– Запрягай.
Вскоре ушкуйники погрузили на повозку весь груз. Хозяин ослика повел его к причалу, сзади его охраняли двое ушкуйников. Повозка свернула в очередной переулок. Перед собой Мишаня вел лавочника из прежнего переулка.
– Обойди дома, уговори собратьев-соплеменников добровольно вынести ценности, и можешь идти к себе домой. Ты видишь – я держу слово.
Ордынец пошел по домам – стучал в ворота, кричал что-то по-своему. И здесь хозяева быстро сообразили – сила солому ломит, жизнь дороже ценностей. Они открыли ворота и выставили мешки. Ушкуйники деловито выбрали ценности, увязали в узлы.
Однако в этом переулке попался и строптивый владелец – ворота одного из домов остались заперты.
– Ну что, проучим строптивца? Зосима – на стену, попробуй сам открыть ворота.
Зосиму подсадили, он перебрался через стену, открыл запор, распахнул калитку. Все семеро ушкуйников ворвались во двор. Двери в дом оказались заперты.
– Может, хозяева ночью ушли? – предположил Вторуша с лодьи.
– А это мы сейчас проверим! Эй, хозяин, выходи сам да по-доброму, а не то пожалеешь!
В ответ – тишина. Что без проку ждать? Ушкуйники подожгли смоченное в масле тряпье и забросили его в узкие оконца. Из дома потянуло гарью, потом показались тонкие струйки дыма, на глазах становившиеся все гуще.
В доме послышался надсадный кашель, все в нем пришло в движение.
– А ты говорил – дом пустой!
Дверь резко распахнулась, выбежали женщины. Их сразу ловили и связывали. Вообще-то Мишане они были не нужны. Но молодой купец не останавливал ушкуйников: уж коли слово было сказано – отступать нельзя. «Теперь спуску дать – слабину свою показать, а это в набеге опасно! Отдам на причале судовой рати, пусть делают, что хотят», – подумал Мишаня.
Около ворот стояли несколько ордынцев из соседних домов. Они внимательно наблюдали за происходящим. «Надо и им преподать наглядный урок», – решил Мишаня.
Тем временем из дома, кашляя, чихая и вытирая слезящиеся глаза, вышли трое мужчин, судя по одеянию – хозяин и двое слуг. По приказу Мишани их тут же казнили, отрубив головы. Местные у ворот попятились в испуге.
– Так будет с каждым домом, где ослушаются моего распоряжения! – показал рукой Мишаня на чадивший дом.
С двух следующих переулков собрали приличную дань – настолько много, что еле увезли на повозке.
Все ушкуйники во главе с Михаилом отправились сопровождать ценный груз. Честно сказать – и есть хотелось, а подспудно – купцу не терпелось окинуть взглядом трофейные богатства в целом. Пощупать сокровища, насладиться очарованием тусклого блеска благородного металла, сиянием камней хотелось всем ушкуйникам. Похоже, жажда богатства начинала довлеть над разумом. Но Мишаня старался не поддаться искусу.
Корабельщики уселись в кружок и с удовольствием похлебали варева из баранины, заев лепешками.
Ушкуйники отдохнули немного, с нетерпением поглядывая то на Мишаню, то на мешки с ценностями. Заметив нарастающее нетерпение, купец согласно кивнул головой. Ушкуйники тут же подскочили к узлам, сверткам и мешкам, трясущимися руками стали развязывать веревки, с горящими глазами перебирали пригоршнями золотые и серебряные изделия. Не мешая им созерцать богатые трофеи, Мишаня прошелся вдоль пристани, заглядывая в трюмы чужих судов.
«Господи, тащат все подряд – ковры, ткани, одежду, оружие трофейное. Оружие-то зачем? – с тоской смотрел Мишаня на горы скарба. – Да за один дукат золотой несколько сабель и щит в придачу купить можно, а весу в том дукате – всего ничего». Да разве кто сможет в этом ратников переубедить? То-то и оно. Сказывалась воинская психология – хватай любой трофей, взятый на меч!
– Эй, парень, ты чего здесь бродишь, чего высматриваешь? – подозрительно спросил один из кормчих.
– Костю Юрьева ищу.
– Так он не здесь, а знамо где – в городе. А ты бы шел по своим делам дальше.
Отошел Михаил от чужих ушкуев – еще заподозрят в чем нехорошем. Один вывод сделал Мишаня – суда уже больше чем наполовину загружены, еще день – и грузить будет просто некуда. К тому же и чересседельные сумки у конников наверняка полны уже.
Мишаня подошел к своим ушкуйникам.
– Подъем! Мы в Сарай пришли не харчами пузо набивать. Потому – за дело!
Ушкуйники покорно вскочили. По телу Мишани прошла теплом волна удовлетворения. Вот ведь – взрослые все мужи, у каждого семья, а приказы юного купца выполняют беспрекословно. Значит, уверовали – точное исполнение умного приказа ведет к успеху в делах и прибытку.
Переулки в городе были похожи друг на друга – унылые в сером однообразии глинобитные стены и незатейливые ворота. Все возможное разнообразие – от прозябающей бедности трудяг-ремесленников до сияющей золотом роскоши ордынской знати – скрывалось за этими стенами.
Обшарив дома в переулке, Мишаня ставил на стене последнего забора крестик, процарапав глину камнем. Иначе, чего доброго, по второму кругу пойдешь.
Вышли на перекресток, увидели вдали приближающихся конных и пеших воинов. Все насторожились. Михаил велел укрыться в переулке, за углом. Однако когда ратники подъехали ближе, Михаил узнал впереди Костю.
Лицо его было чумазым, на кольчуге и одежде бурыми пятнами засохли брызги крови. Увидев Михаила, он соскочил с коня.
– Победа, Михаил, радуйся! Ханский дворец пал! Едва охрану одолели. Долго штурмовали – сил-то у нас маловато, а охранники все сплошь бойцы опытные. Один двоих-троих обычных воинов стоит. Ладно, как у тебя дела?
– Да вот, гружу ушкуи помаленьку.
– Помаленьку не годится. Хватай все! Завтра вечером, в крайнем случае – послезавтра утром – уходим. Во дворец можешь не ходить – не трать время. За нами обозик небольшой идет, все мало-мальски ценное забрали.
Обступившие их ратники с запыленными, замызганными грязью и кровью лицами засмеялись.
– Ну, удачи, Михаил, не теряй время.
Ратники прошли мимо, к причалу, а за ними потянулся обоз. В повозки были запряжены… ордынцы. Злобно вращая глазами, влекли они груженные ценностями повозки, а едва замедляли ход, как ратники Юрьева стегали их кнутами.
– Вспомните небось, как русских так же гнали на невольничьи рынки! Ничего, придет еще наше время – на каждом из вас ездить будем! А там и до самого хана доберемся! Шевели ногами, басурманин!
Обоз тянулся и тянулся. Мишаня насчитал два десятка подвод и сбился со счета. Ничего себе «обозик» – знатный трофей взял Костя!
Наконец, обоз прошел. Михаил повел своих ушкуйников дальше.
Зашли было в один переулок, а там – страшные следы недавнего штурма: трупы лежат, курятся дымом пожара сожженные дома. Здесь делать уже нечего. Заглянули в следующий – такая же удручающая картина. Лишь в четвертом повезло – дома были нетронуты.
Они выбили калитку. Во дворе притаились несколько испуганных ребятишек разного возраста. Увидев русских, они закричали от страха и кинулись в дом. Из мастерской в углу дома вышел хозяин.
– Ценности давай – злато-серебро! Живо! – закричал Спиридон.
– Откуда они у меня? Я не воин – ремесленник, – показал он огрубевшие от работы ладони рук.
– Сейчас обыщу дом, и если найду хоть один серебряный дирхем, тебе несдобровать! – пригрозил Спиридон.
Ушкуйники ушли в дом и вскоре вернулись ни с чем, разводя руками.
– Не здесь ищите, – спокойно сказал ремесленник. – Тут весь квартал мастеровых – одежду шьют, сапоги тачают. Богатых нет, мозолями на руках серебро не заработаешь, на пропитание только.
– Тогда говори, где богатые живут. Мы бедных не трогаем.
– Если я вас проведу к ним, то меня растерзают, едва вы уйдете.
– А ты нарисуй, хоть палочкой на земле.
Мастеровой очертил круг.
– Это городская стена. Вот мы, – он ткнул палкой. – А здесь – купцы.
– Э, нет. Тут купцы заморские, чего нам с ними ссориться?
Михаил помнил, как не так давно на самодельной схеме Костя показывал, где дворец ханский, где за отдельной стеной купцы заморские проживают. Да только грабить их – себе дороже обойдется. Русским потом тяжело будет торговать в их странах. Слухи ведь быстро распространяются. Во всех странах за разбой в отношении купцов казнили. Михаил и сам был купцом и потому даже мысли не допускал о том, чтобы чинить неприятности другим.
– Хитришь? Покажи лучше, где ваши баи живут, где те, кто рабами торгуют?
– Работорговцы недалеко совсем. Пойдете прямо два квартала, потом направо. С обеих сторон улицы их дома будут – не ошибетесь.
– А баи где обретаются?
– Те живут ближе к площади перед ханским дворцом. Только туда, наверное, бесполезно идти. Вчера и сегодня урусы там бой вели.
– Понятно.
Михаил повернулся к своим.
– Все слышали? Собирайтесь, идем туда!
Работорговцев Михаил не любил – даже ненавидел. Одно дело – товаром торговать – ложками, тканями, скотом. А люди – не скот, потому к работорговле молодой купец относился с омерзением.
Прошли два квартала, свернули вправо. Вот и квартал, указанный ремесленником. Похоже, до этого места русские еще не добрались. Ворота и калитки на месте, следов разрушений не видно.
Спиридон встал к воротам спиной и стал бить в них каблуком сапога.
– Открывайте!
Ага, как же, разогнались! Не услышав ответа, корабельщики переглянулись, приподняли Спиридона. Он перелез через стену, громыхнул запором. Ушкуйники ворвались внутрь.
То, что здесь живет работорговец, стало понятно сразу. В других домах у стен стояли хозяйственные постройки, помещения для скота. Здесь же громоздились железные клетки под глиняными крышами для защиты живого товара от палящего солнца. А в клетках стояли и сидели невольники.
– Вы, трое, сбейте замки. Остальные – за мной, в дом.
Не тут-то было – крепкая дверь была заперта. Только ушкуйники уже знали, как поступать с непокорным хозяином. Недолго думая, они подожгли тряпье и закинули его в окна.
Когда из окон повалил удушливый дым, хозяин высунулся со второго этажа и стал орать на своем языке, явно призывая соседей на помощь.
Из-за соседской стены показалась голова и тут же исчезла. На помощь никто не пришел. Богатеев сковал страх перед неминуемой расправой, ожидающей любого, кто осмелится попытаться дать отпор русичам. Уж если пал ханский дворец, то рисковать жизнями простые жители не хотели. А ну как русские обозлятся? Ордынская рать во время карательных походов на Русь жгла непокорные города, поголовно убивая слабых жителей и уводя в полон всех, кого можно продать на невольничьем рынке. Помнили, знали ордынцы о жестокости своих ханов и боялись ответного мщения.
Тем временем ушкуйники топорами сбили с клепок замки клеток. В это время двери дома распахнулись.
Первыми из дома выбежали женщины. Одновременно невольники и невольницы с плачем и криками радости вышли из клеток во двор и увидели женщин из хозяйского дома. Недавние невольники яростно набросились на них. Мужчины били кулаками и ногами, женщины кусались, царапались, вцепившись в волосы, выдирали их клочьями. Рев, крики боли, глухие звуки ударов заполнили двор торговца рабами.
Михаил ошалел от поднявшегося шума.
Из дома, боязливо озираясь, вышли трое мужчин. Невольники бросили терзать женщин и подскочили к мужчинам, готовые накинуться на своих мучителей.
– Стоять! – повелительно крикнул Михаил.
Все замерли.
– Этот кто?
– Надсмотрщик у хозяина. Сволочь! Кнутом нас бил!
– Казнить!
Не успел надсмотрщик возразить, как Ефим раскроил ему топором череп.
– А этот? – саблей указал Михаил.
– Сам хозяин, – злобно ощерился пленный.
– Хозяин, говоришь!? Ты-то мне и нужен. А этот? – Михаил показал на третьего.
– Сынок хозяйский. Яблоко от яблони недалеко падает. Всех девок перепортил, – выступила вперед невольница.
– Утопить в бассейне. Не заслужил он достойную смерть от оружия.
Невольники схватили хозяйского сынка и, как он ни брыкался, сунули головой в воду. Подержали, пока пузыри не перестали идти и тело не обмякло, и только тогда, плюнув, отошли от бездыханного хозяйского сына.
Дошла очередь до самого торговца невольниками.
– Говори, где прячешь деньги?
– Не понимай по-урусутски, – затряс головой хозяин.
– Врет он! Еще как по-нашему тараторит, – вступила та же невольница, которая рассказала о проделках хозяйского сына.
– Ай-яй-яй! Нехорошо обманывать! А вот тебе урок – чтоб понятливее был!
С этими словами Михаил боевым ножом отсек работорговцу ухо. Не смертельно, но оч-чень больно и крови много.
Тот взвизгнул, зажал рукой рану.
– За каждый неверный ответ буду отрезать у тебя чего-нибудь, – зловеще пообещал Михаил.
Не хотелось работорговцу расставаться с деньгами, ох как не хотелось. Однако боль в ухе и угроза Михаила заставили его подчиниться. Он повел ушкуйников в дом.
Тряпки уже прогорели, дыма стало поменьше, однако дышать еще было тяжело.
Хозяин поднялся на второй этаж, снял с пояса ключ, отпер дверь. В комнате ушкуйники увидели два больших сундука. Комнатушка маленькая, без окна, и явно сделана с расчетом на хранение денег.
– Открывай замки! – приказал Михаил.
Хозяин нехотя, трясущейся рукой вставил ключик в отверстие, отпер замок и откинул крышку первого сундука. Весь сундук был полон монетами. Завидев такое богатство, ушкуйники охнули.
– Теперь – второй!
Хозяин клацнул замком. Откинув тяжелую крышку, он неожиданно схватил лежавший сверху, на монетах, кинжал и всадил его в грудь Ефиму.
– Умри, урус!
И тут же его тело грузно осело на пол, а бородатая голова откатилась в сторону – стоявший за его спиной Спиридон резанул по шее работорговца саблей.
– Вот гад!
Михаил на мгновение опешил. Плохо! Уставились на деньги ушкуйники, не доглядели за хозяином, вот и потеряли нелепо хорошего человека и опытного корабельщика.
Михаил запер сундуки ключами хозяина.
– Выносите сундуки!
Ушкуйники, пыхтя и толкаясь, с трудом оторвали сундуки от пола, вытянули их из хранилища, громыхая по ступеням, потащили сундуки по лестнице и выволокли во двор.
– Не, Михаил, на руках не донесем – уж больно тяжелы. Повозка нужна.
– Поищите в соседних дворах!
Кинулись через стену в соседний двор, а там уж хозяев и след простыл. Одни бабы в гареме от страха трясутся. Зато нашли телегу и мула, запрягли его, вывели на улицу.
Вчетвером с трудом взгромоздили один сундук на повозку, за ним – второй. Старенькая повозка угрожающе поскрипывала, обещая развалиться на первом же ухабе.
– Везите на лодью! Ты и ты! – Михаил указал на Спиридона и Никиту.
– А как же мы? – обступили Михаила бывшие невольники, распознав в нем главного.
– Вы что, все – русские?
– Не только.
– Троих покрепче мне гребцами надобно.
Михаил окинул взглядом толпу, выбрал трех крепких мужиков.
– Пойдете с моими людьми за повозкой, скажете кормчему Павлу – я велел принять вас в команду и накормить.
Обрадовалась отобранная тройка, бросилась догонять тронувшуюся повозку.
– А с нами что?
– Кто русские – идите на пристань, найдите воеводу Юрьева, спросите у него.
Михаилу было всех жаль, но брать на себя ответственность он не хотел. Есть воевода походный, ему и решать.
Соседний дом оказался пуст, людей не было, ценностей тоже не нашли.
Ушкуйники перелезли через забор. Дверь в дом заперта. Клеток с людьми тоже не видно. Вроде ремесленник говорил, что в этом квартале одни работорговцы живут. Ошибся или наговаривал?
– Эй, отпирай. Выйдешь сам – живым оставим. Будешь сопротивляться – убьем! – это Зосима крикнул в окно.
В ответ полился поток ругательств. Местного языка никто не знал, но по тону и без перевода понятно было.
– Зажигай!
В окна полетели зажженные тряпки. Почти тут же в окно высунулась крепкая волосатая мужская рука, и одна чадящая тряпка полетела обратно во двор.
– Ты гляди, чего делает! – подивился Зосима. – Что, не нравится?
Сам он стал сбоку от другого окна. Оконца были узкие, высокие. Из него снова показалась рука с тряпкой. Зосима ловко рубанул по ней топором.
Из дома донесся дикий, почти звериный рев. По коже ушкуйников пробежали мурашки.
Спустя мгновение резко распахнулась дверь, и во двор выбежал огромного роста обнаженный по пояс ордынец с искаженным от боли лицом и лихорадочно горящими глазами. Из культи правой руки сочилась кровь. Обрубок был наскоро перехвачен веревкой. В левой руке ордынец держал странный меч – не очень длинный, но широкий к концу лезвия и изогнутый. Ордынец описывал им вокруг себя полукружья, с шипением разрезая воздух. Попытался было один ушкуйник с сабелькой приблизиться к нему, но раздался звон разрубленного металла, и в руке у русича осталась только рукоять, – лезвие сабли отлетело.
– Окружай его и – в топоры! – скомандовал Михаил.
Со всех сторон, как раненого медведя, обложили ордынца ушкуйники. Пока один делал выпад топором, другой успевал лезвием сабли или топора резануть гиганта по спине. Он уже весь был в крови, но пока держался на ногах. Однако сказывалась большая кровопотеря, и гигант пошатывался, отбиваясь от ударов наседающих ушкуйников. Было видно, что надолго сил у него не хватит, и корабельщики решили измотать врага.
Гигант с душераздирающим рыком бросался на вятичей, но те благоразумно отступали, а иные, кто был за его спиной, не упускали возможности кольнуть саблей в ногу, ягодицу или спину.
Внезапно ордынец остановился, закачался и рухнул. Все стояли и смотрели на поверженного врага, опасаясь приблизиться.
– По-моему, он не дышит, – предположил кто-то.
Тело ордынца кольнули саблей в ногу, потом в спину. Готов!
Ушкуйники осторожно подошли и с нескрываемым интересом уставились на необычное оружие ордынца.
– Что у него за меч такой?
Один из ушкуйников нагнулся и вытащил из руки ордынца меч. Далось ему это непросто: пальцы левой руки мертвого ордынца продолжали крепко сжимать рукоять меча.
– Ого, тяжелый, только такому и по руке.
– Хватит пялиться, идите в дом.
Обыскали дом. По всему видно было, что гигант жил один, обстановка скудная, но мешочек с серебряными дирхемами они все же нашли.
«Странный тип!» – подумал Мишаня.
Ушкуйники подошли к дому напротив, постучали в ворота. На удивление корабельщиков калитка открылась. С поклоном их встретил невольник, в ветхом рубище и серьгой в ухе.
– Хозяин где? – с ходу спросил Михаил.
– Где ему быть – воевать ушел, он нукер ханский.
– А ты кто?
– Раб.
– Русский?
– Да, рязанец.
– Давно здесь?
– Десять годков.
– Много! Деньги, золото где у твоего хозяина?
– В сундуке. Пойдемте, покажу.
Раб привел их в комнату, показал на сундук в углу.
– Только ключей у меня нет, хозяин их всегда с собой берет.
– Обойдемся!
Замок сбили топором, отбросили крышку. Он был наполовину полон драгоценностями. Причем – только женскими. Цепочки, нитки жемчуга, височные кольца, серьги, перстни.
– Вот сволочь, с пленниц снимал!
– Повозка и ишак или мул есть?
– Есть, я за кизяком в степь на нем езжу – для печи.
– Запрягай.
Когда уже грузили сундук на телегу, Михаил – спросил:
– А кто этот сосед? Огромный верзила, с мечом широким. Еле справились.
– Палач городской. Мечом он руки да головы рубил. Сами городские его боялись. Зверюга!
– Сдох сей зверюга.
– Тьфу! – раб сплюнул.
– Трогай. Вы двое – на охрану. Можете сюда не возвращаться. Мы еще пару домов пройдем – и на причал.
В других домах жители сопротивления не оказали.
В двух домах жили работорговцы. Их убили, а невольников выпустили. Они обступили ушкуйников, напряженно ожидая решения своей участи в чужом городе. Из их числа Михаил выбрал крепкого русского мужчину.
– Домой вернуться хочешь ли?
– Бога за вас молить буду!
– Ступай с нами, мне гребец на судно нужен.
Михаилу требовалась замена погибшему Ефиму.
Из группы невольников отделился парень, едва старше Михаила. Редкие волосы только начали появляться на его щеках.
– Возьмите меня с собой! Я и грести умею и из лука стрелять. Охотник я! Тятеньку басурманы замучили – сгиб он, один я остался.
Пожалел его Мишаня за сиротство, да и лучник нужен был, если, конечно, парень не врал про охотничье уменье.
– Хорошо. Звать тебя как?
– Саввой.
– Беру. Пойдешь с нами, Савва.
Остальные зашумели, заволновались:
– А нам куда? А мы как же? Все одно теперь нам здесь не жить – басурманы вернутся, на нас отыграются, пока все кровушкой не захлебнемся.
– На пристань идите, ищите воеводу. Он скажет.

Глава 6

Только воевода походный Костя Юрьев и сам подошел к Михаилу – уже в сумерках, когда ушкуйники сидели вокруг котла и ели наваристый шулюм из баранины.
– Здравствуй, честной народ русский! Вижу, устали, изымая у басурманина то, что он допреж у нас украл. Вот и сейчас Ахмат по земле русской шастает, горе множа. Ну и до него доберемся! – погрозил он кулаком в сторону Заволжья, куда ушло ханово войско. – А много ли напромышляли, удальцы-ушкуйники? – вдруг весело спросил Костя.
– Всем вдосталь будет, атаман наш удалой! Под началом Михаила не токмо силой, а больше через хитрость вон сколь сокровищ отняли! – показали довольные корабельщики на громоздившиеся на судах сундуки и узлы.
– Благодарствую за старания ваши, что большой пользой всем вышли. А хану, коль живым вернется, урон сей послужит надолго острасткой на будущее.
Ушкуйники пригласили его разделить трапезу.
– С удовольствием.
Ему вручили серебряную ложку из трофеев, и румяную, пышущую жаром лепешку.
Поев, Костя отозвал Михаила в сторонку.
– Сказывай накоротке, Михаил, как дела? Вижу ведь – тайная дума гложет. Что так?
– Ушкуи и лодья почти полны.
– Пойдем поглядим.
Он спрыгнул с причала на один ушкуй, с него перебрался на другой, затем на лодью. Наконец, потирая руки, подошел к Михаилу.
– Сразу видно – купец ты разумный. Мои обормоты все подряд тащат на суда, чего увидят. Разную рухлядь натащили. Суда полны, а против твоего трофея – не сравнить: ценного мало. Наша удача, что дворец ханский взяли. Вот оттуда мы много злата-серебра вывезли, десять ушкуев заполнили.
Открыв один из сундуков, Костя запустил в него руку, зачерпнул пригоршню монет, ссыпал назад.
– Молодец, далеко пойдешь. Тут вот какое дело. Ратники мои немного опростоволосились. У дальних ворот кумысу напились – стоялого, крепкого. А он хмельной. Вот и упустили они двоих кыпчаков – на лошадях в степь ушли, к своим – за помощью. Полагаю, завтра к вечеру или послезавтра утром здесь кыпчаки будут. Уходить завтра не позже полудня надо. Сразу в погоню они не бросятся, потому как с кочевий до Сарая гнать лошадей будут. Даже если на заводных коней пересядут, самим дух тоже перевести надо, не железные. Такие вот дела! – вздохнул Костя.
Помолчали, глядя на суда, раскачивающиеся на волнах. Каждый думал о своем.
– А у меня потери большие, – прервал молчание Костя. – Десятники сегодня доложили – едва не половина полегла при штурме дворца ханского. Я решил: судовую рать на коней пересадить, а гребцами на суда бывших пленников взять, из тех, кто покрепче. Чтобы грести, воинского умения не надо. Так что с утра набери полные команды из невольников. На причале их полно уже мается – в той стороне. Одним ударом двух зайцев убьем: конная рать в полном составе будет, на судах – гребцы, и часть наших полоняников домой вернем.
– Думаешь, на обратном пути ордынцы перехватить попробуют?
– Просто уверен. Не ордынские, так казанские. Как они мимо себя такой лакомый кусок пропустят? С утра пусть твои кормчие суда по ходу движения разворачивают. И еще!
Костя хитро прищурился.
– Мои ушкуи, в коих трофеи из дворца, в средине каравана пойдут. Пристраивайся сразу за ними. Так и держись, пока по Волге да Каме подниматься будем. В Немде остановку сделаем, делить трофеи станем. После Глеб со своими в Нижний пойдет, устюжане – к себе. По опыту знаю – при дележе недовольные всегда бывают, ругань поднимается. Так ты заранее укрой сундуки от любопытных глаз дерюгой какой-нибудь, коврами прикрыть можешь. На дележ все десятники придут и хозяева ушкуев, так что ты будь обязательно. Каждый право голоса иметь будет, но без нужды в спор не встревай. Я попытаюсь тебе помочь свою долю отстоять. Видел сам – ты больше многих старался сокровища добыть, и притом самые ценные.
– Спасибо.
– За добро добром отвечать следует, на том земля русская стоит. Всего сказать не могу об этом походе, сам понимаешь, но главное ты знаешь теперь. Ну, удачи тебе. В походе, может, и не свидимся. Я на коне буду, на берегу рати придется жарче, чем на воде. С башкирами еще договариваться надо, чтобы с грузом пропустили.
Костя обнял Михаила и, не оборачиваясь, ушел. А на Мишаню накатила грусть. Увидит ли он Костю вообще? И удастся ли самим до Хлынова добраться? Глядя на тяжело груженные ушкуи, Мишаня почувствовал, что его охватили тяжкие сомнения в успешном завершении похода. В случае необходимости, возможно, и посоветоваться будет не с кем – Костя с ратниками уйдет далеко…
Утром, пока готовился кулеш, Михаил пошел к бывшим невольникам.
Пленники сидели на земле, ожидая, что скажет воевода.
– Гребцы есть из русских?
На вопрос Михаила поднялось четверо. Мало!
– Беру вас с собой. Отойдите пока в сторонку.
Михаил прошелся между невольниками, оценивая физическое состояние мужчин. Выбрал еще троих, покрепче.
– Домой, на Русь, хотите?
Упали бывшие невольники на колени, стали Михаилу руки целовать.
– Бросьте, я не хан. Встаньте. Беру на суда при условии, что будете исполнять все, что скажу. От наших совместных усилий зависит, успешно мы уйдем из Орды или нет. Кто слаб, кто не сможет грести в полную силу, лучше сразу скажите.
– И нас, и нас возьмите! – Мишаню обступили другие невольники.
– Идите, люди русские, по судам, проситесь.
Мишаня привел отобранных мужиков к своим – судам.
– Павел, накорми этих людей. Из невольников они, гребцами будут.
– А судовая рать где же?
Михаил отвел Павла в сторону.
– Судовую рать воевода Юрьев забирает, они назад на конях пойдут – каравану судов путь освобождать. Потому я мужиков покрепче отобрал. На каждое судно возьми людей, сколько требуется, и сверх того одного запасного гребца. Как закончите с едой, суда все разворачивай по ходу движения и, как договаривались, лодью последней ставишь. Наши суда связываете канатами. Сегодня в полдень снимаемся, уходим. Ты ушкуи юрьевские знаешь?
– А то!
– Вот сразу за ними и станешь, как от Сарая – отойдем.
– Неуж все так сурьезно, не в ловушку ли попали? – забеспокоился Павел.
– Для твоего спокойствия скажу – западни пока нет. Но об услышанном молчи и в точности все исполняй. А вот если мы слабину дадим, беспечность проявим, бдительность потеряем – быть беде.
Команды уже успели поесть, оставив похлебку на дне котла Михаилу и Павлу. Михаил съел пару ложек, заев лепешкой.
Для последней вылазки в город он отобрал пяток людей, прихватив в их числе Савву-лучника и вручив ему лук и колчан из трофеев.
– Владей!
Всех гребцов забирать было нельзя, иначе как Павел суда развернет?
С малым отрядом ушкуйников Михаил направился в уже знакомый квартал работорговцев. Вчерашний переулок, где жили работорговцы, не был осмотрен до конца.
Михаил шел уверенно вперед. В город тянулись команды и с других судов, а также воины.
Едва свернули в переулок, Михаил сказал Зосиме:
– Ищи сразу осла или мула и повозку. Сегодня времени мало!
Михаил с ушкуйниками направились к воротам очередного дома. Стучать не стали, сразу перемахнули через стену. Савва с луком так и остался на стене, зорко посматривая на переулок и во двор.
Справа от дома стояли клетки с невольниками. Никита побежал сбивать замок с решетки, а Михаил со Спиридоном поспешили к дому. Вдруг свистнула стрела, на балкончике второго этажа раздался вскрик, и во двор рухнул ордынец со стрелой в груди. Михаил обернулся. Савва показал большой палец и деловито стал доставать из колчана новую стрелу. «Не зря взял парня!» – с удовлетворением подумал Михаил.
Запертую дверь они взломали топорами, ворвались внутрь. Прошлись по дому. Из мужчин встретили лишь слугу старого. Дальше по коридору за дверью был небольшой гарем, и больше – никого. Корабельщики забрали мешочек серебряных дирхемов. Михаил собрал в доме все накидки, свернул в узел и передал Спиридону:
– Неси на подводу.
Удивился Спиридон:
– Ковры – и то не брали, а тут накидки!
Однако перечить не стал – Михаилу виднее.
Во дворе уже было полно невольников.
– Ступайте на пристань! – отослал их Михаил.
Невольники пошли к реке, однако двое остались и подошли к Михаилу. Ребята молодые, лет по двадцать. Взоры горят, кулаки сжаты. Видно, натерпелись здесь – с лиц еще синяки от побоев не сошли.
– Дай оружие! Пойдем душегубов громить.
– Уходить вам, ребята, надо. Боюсь накаркать, но думаю – к вечеру здесь уже будут нукеры хана. А оружие… возьмите его в доме сами, я видел. Переоденьтесь – на вас такое рванье, что за версту видно – невольник. И ополоснитесь – да хоть в этом бассейне. Обовшивели небось.
Парни сконфузились немного, но потом сняли одежду и залезли в воду.
Михаил с ушкуйниками направился к следующему дому. До полудня было еще далеко – тени длинные. Можно вполне успеть еще несколько домов обойти.
Ворота соседнего дома, как и двери, были распахнуты, во дворе и в доме безлюдно. Хозяева не стали ждать непрошеных гостей, а исчезли вместе с ценностями. Стало быть – повезло им.
Зато в доме напротив ушкуйники встретили ожесточенное сопротивление. Во двор-то проникли, перепрыгнув через забор. И тут же Спиридон рухнул на землю со стрелой в горле, хрипя и суча ногами.
Ушкуйники укрылись за бассейном и сараями. Савва осторожно выглянул из-за угла и, натянув тетиву, пустил стрелу. Со стороны дома послышался вскрик.
– Готов лучник, – удовлетворенно кивнул головой бывший невольник. Снова выглянул из-за угла сарая, выругался.
– Ты чего?
– Сюда еще двое ордынцев лезут через стену.
Михаил выглянул. В самом деле, через стену перебирались двое давешних парней, подходивших к Михаилу и у него просивших оружие. Они уже переоделись в хозяйскую одежду – шаровары и жилетки, и если бы не русые бородки, то их можно было бы принять за местных жителей.
– Да это же русские, из невольников!
Не подозревая того, невольники отвлекли на себя внимание хозяев в доме. Увидев это, Михаил, Никита и Савва рванули к дому. Свистнула стрела и ударила в стену. Но теперь ушкуйники были под балконом, в безопасной мертвой зоне.
– Чего делать будем?
– Выкуривать!
Они подобрали старые тряпки, подожгли, забросили в дом. Вскоре из окон повалил дым, послышался надсадный кашель.
Савва отбежал от дома, укрылся за толстым деревом и стал выискивать цель. Сзади, за домом, послышались крики, звон оружия.
Михаил с Зосимой, прижимаясь к стене, побежали на задворки. Оказалось, не желая задохнуться в дыму, по веревке с тыльной стороны дома спустились двое ордынцев. И тут же наткнулись на бывших невольников. Те напали на них, яростно нанося удары саблями. Силы и злости у парней хватало, умения только не было. И быть бы им обоим убитыми, если бы не помощь подоспевших Михаила и Зосимы. Ударили они дружно с тыла. Михаил ближнего к нему ордынца проткнул саблей, а Зосима, крякнув, снес голову второму боевым топором.
Парни стояли рядом, переводя дух, дышали тяжело, по лицам струился пот.
– Да мы бы их и сами… того.
– Охолонитесь. Один на один против опытного воина не устоишь. Ваше счастье, что мы подоспели – сгибли бы почем зря. Зосима, посмотри, что у того басурмана в заплечном мешке?
Зосима срезал лямки, растянул горловину.
– Тут деньги разные – серебряные и золотые есть.
– Забери мешок.
Мишаня уже повернулся было уходить, как взгляд его упал на саблю убитого татарина. Рукоять обычная, а лезвие? Михаил поднял саблю, начал рассматривать лезвие. Было оно в узорах и темное, почти черное. На ржавчину не похоже. «Возьму с собой, – решил Мишаня, – а при случае покажу Косте». Он вогнал саблю в ножны, подвесил к себе на пояс.
Двери выбивать не стали, как и обыскивать дом. Зачем? Мешочек с деньгами был при убитых. Надо полагать, что это и есть самое ценное, раз они прихватили его с собой.
Пошли назад, к причалам. И двух парней, что переоделись в одежды ордынцев, прихватили. Все равно на замену Спиридону человек нужен, а парни, похоже, не из трусливых. Такие отчаянные и на судне пригодятся.
Впереди неспешно шел ослик с поклажей, за ним шествовали ушкуйники. Мишаня с тревогой поглядывал на длину теней – они стремительно укорачивались.
Едва они вышли на площадь перед причалами, как увидели, что первые ушкуи, что справа у причала стояли, начали разворачиваться в потоке. Вовремя поспели!
Быстро перекидали поклажу на лодью. Михаил повернулся к парням, вызволенным из неволи:
– Быстро перебирайтесь на лодью! Грести вместе с остальными будете!
Остальные-то, что вернулись с Михаилом, уже знали свои суда и места на них.
Оглянулся Мишаня последний раз на Сарай-город да и перепрыгнул на ушкуй. Не бывать ему больше здесь. Слишком много врагов его в лицо знают. И заявись он потом в город по купеческим делам – опознают, и ждет его мучительная казнь, а уж истязать перед смертью ордынцы мастера!
Первые ушкуи уже отошли от причала, на остальных судах корабельщики суетились, готовясь к отплытию. Настал черед и судов Михаила.
– Все, Павел, отплываем, отдать швартовы!
Отвязали веревки от бревен причала, оттолкнулись веслами от досок.
– Весла на воду! – скомандовал Павел. – И – раз, и – раз, и – раз!
Весла дружно вошли в воду. Поначалу берег не сдвинулся назад ни на пядь. Наконец тяжело груженные суда медленно двинулись вперед, преодолевая инерцию.
С каждым взмахом весла ход становился быстрее и быстрее. Догнали ушедшие вперед суда, подняли парус. Пузатая лодья сильно тормозила ход. Под парусом и веслами они обогнали суда и встали в средине каравана, как и наказывал Костя.
Ветер, хоть и не сильный, но ровный, пока благоприятствовал. Но на передних судах вовсю работали гребцы, хотя были подняты паруса.
– Видать, до темноты Костя подальше от Сарая отойти хочет, – высказал Павлу Михаил свою догадку.
– Правильно делает. Береженого бог бережет, а небереженого караул стережет!
Шли до самой темноты. Если бы светила луна, двигались бы и дальше. Но ночь была безлунная, да еще и небо затянули облака. Суда на ночь ушли со стремнины, подошли ближе к берегу, но не приставали, оставив между бортами и берегом саженей тридцать. Бросили якоря.
Поев холодных лепешек и сала, изнемогающие от усталости корабельщики рухнули на палубу. Здраво рассудив, что на берегу конники, Михаил даже не распорядился выставить дневального – завтра снова всем на весла, и надо дать людям отдохнуть.
Однако он просчитался.
В средине ночи раздался вскрик, шум борьбы. Все вскочили. У борта стоял на одном колене Савва с луком.
– Вот он! – закричал Никита. – Не упусти!
Коротко свистнула стрела, голова над водой исчезла.
– Чего произошло? – не мог понять спросонья Михаил.
– Чужой на борт взобрался! Ушкуй-то гружен тяжело, борта низкие, едва на три ладони над водой. Я думал поперва – свой по палубе ходит, а с него вода льется. Хвать его за штанину, а он брыкнулся и – в воду. Никак украсть чего-нито хотел, шельма.
– Молодец, Савва! Будешь до утра дежурить, а потом спишь до полудня – у нас запасной гребец есть.
Все поворочались, прислушиваясь к ночной тишине, да и уснули.
Отныне на своих судах Михаил выставлял дежурного. Ведь вор прокрался не с берега. Кто-то из кормчих взял в гребцы невольника, а тот, увидев ценности, не устоял перед соблазном. Опять Мишане наука – впредь полагаться только на свои силы.
Утром, едва позавтракав, корабельщики подняли паруса, и караван судов тронулся вверх по Волге. Налегали на весла и гребцы. Невольники с непривычки набивали мозоли на руках, и к вечеру тянуло мышцы.
Вечером, когда суда встали на якоря, Павел заметил:
– Должно, верст семьдесят сегодня прошли, да вчера половину этого. Скоро переволок казацкий на Дон будет.
Мишаня мысленно прикинул путь, которым сюда шли. Далеко еще! Впереди башкиры на своих землях, потом татары казанские. И все время теперь идти против течения – что по Волге, что по Каме, что по Вятке. А это ох как непросто: даже пустым идти тяжко, а уж с грузом – и подавно.
На третий день пути со стороны замыкающих караван судов раздались крики. Встревожился Мишаня, стал всматриваться вдаль, да ничего не приметил, кроме тучи на горизонте – едва видимой тучки. Не гроза ли собирается? А хорошо бы ветер попутный да сильный, хоть бы до Казани. А потом дошло – не тучка это вовсе, а пыль из-под множества конных копыт.
Мишаня взглянул на берег. В конной рати заметно было волнение. Конники тоже заприметили пыльное облако и с тревогой поглядывали назад. Им бы рвануть сейчас, оторваться от кыпчаков подальше, да суда держат. Не бросишь же целый караван с трофеями без прикрытия. Иначе – зачем тогда весь этот опасный поход за сокровищами затеяли, ради чего столько народу полегло?
Гребли до изнеможения, пока не опустилась ночь. Тогда уж последовала команда: суши весла, гребцам отдыхать.
А суда под парусами продолжали идти потихоньку. На корме каждого судна светильник масляный зажгли. Вот следующие за ними суда по этим светильникам и ориентировались. Видно, на переднем судне кормчий отменно реку знал, вел точно по стремнине.
За ночь худо-бедно, а верст двадцать – двадцать пять прошли, отдалились немного от погони. Да и конная рать на берегу заметно замедлила движение ночью. Лошадям ведь спать-есть нужно. Кстати, не только нашим, но и преследующим караван ордынским.
А после сухого завтрака уже черствыми лепешками да салом гребцы снова сели на скамьи. Лобановские ушкуи чуть быстрее пошли. Ворчал Павел – тянула их назад неповоротливая лодья. Однако о том, чтобы ее бросить, не заговаривал.
Гребцы по пояс разделись, пот градом катился по их спинам. Когда кому-то было невмоготу – все-таки невольники ослабли в плену, Павел сажал запасного гребца. Иногда и сам Михаил садился в паре с запасным гребцом. Тогда он, сидя на скамье, обращался лицом в сторону оставленного ими Сарая. Он видел плывущие вблизи ушкуи – почти половину каравана, и все увеличивающееся пыльное облако от преследователей.
Как ни старались гребцы, преследователи медленно приближались. Пока лошади кыпчаков отдыхали, суда уходили вперед. Конечно, конница Кости Юрьева тоже отдыхала – больше ночью, но потом днем отдохнувшие кони легко догоняли караван. «Как бы остановить или хотя бы замедлить бег ордынских лошадей?» – раздумывал Мишаня. Он перебирал разные варианты и все-таки додумался. Идея, которая внезапно озарила его, была настолько проста, что Мишаня сам недоумевал – как раньше не додумался! Уже вечером, когда конница Юрьева встала на ночлег, Михаил приказал Павлу:
– Суда к берегу, хочу с Костей переговорить!
– От каравана отстанем!
– Я недолго, догоним.
Едва ушкуй ткнулся носом в песок, Мишаня спрыгнул на берег и помчался к стоянке. Костя был удивлен, увидев рядом молодого купца.
– Случилось чего?
– Видел – кыпчаки догоняют?
– Видел, – помрачнел Костя. Выглядел он озабоченным и усталым.
– Надо их задержать немного.
– Сам знаю, да как?
– Ветер сейчас встречный, дождей не было давно, трава сухая.
– Понял! – подпрыгнул от осенившей его догадки Костя. – Надо пустить встречный пал. Трава погорит, их коням кормиться нечем будет. Молодец! Ведь я и сам знал о таком, да в голову не пришло! Спасибо, дружище! Ступай на судно.
– Удачи, Костя!
Но Костя уже крикнул зычно:
– Десятников и сотников ко мне!
Михаил помчался на судно. Едва он вскочил на борт, гребцы веслами оттолкнулись от берега.
Мимо проходила последняя треть судов каравана. Паруса у всех были спущены, шли на веслах. Мишаня тут же уселся на весла в паре с запасным гребцом.
– Живее, братушки-славяне! Поднажмите!
Нагнали, смогли дойти до своего места в строю – за юрьевскими ушкуями. Дальше пошли в обычном ритме.
– Эй, глядите – чего там сзади-то? Похоже, степь горит!
В нескольких верстах позади степь вспыхнула сразу широким фронтом. Ветер сносил дым в сторону татар, гнал пламя назад – к преследователям. Выгорит трава – кормить лошадей будет нечем. И дичь в сторону от пожара уйдет. Ни зайчика, ни куропатку ордынец на обед уже не подстрелит из лука. Только сушеным конским мясом питаться ему останется.
Михаил облегченно вздохнул: теперь оторваться от кыпчаков каравану будет легче. Если повезет, и степь выгорит на большой площади, лошади ордынские ослабнут, и преследователи отстанут.
За полночь они все-таки встали на якоря – гребцы совсем выдохлись. Ветер был встречный, на речных ушкуях паруса прямые, галсами под ними не пойдешь. Это на больших морских ушкуях да на шхунах с косым парусным вооружением можно продвигаться и под углом к ветру.
Едва проснувшись, все стали смотреть назад. Позади, на сколько хватало глаз, горела степь. Все пространство было покрыто дымом, и понять, где ордынцы, было невозможно.
На завтрак сварили кулеш, поскольку лепешки, даже черствые, уже закончились. Для этого на корме лежал лист железа, на нем – камни. А уже на них разводили костер.
Поевши, гребцы взялись за весла.
К полудню ветер стих, а немного погодя стал дуть в обратную сторону. Корабельщики обрадовались, на всех судах захлопали полотнища – это расправлялись паруса. Хоть и медленно пока, но все же ушкуи шли под парусами. У многих гребцов кисти рук были обмотаны разорванными рубахами, поскольку от весел не только мозоли появились, но и сама кожа до мяса стерлась. Но терпели все, понимая, что только их труд способен уберечь караван и их самих от гибели или плена. Бывшие невольники снова в плен попадать не хотели.
– Вцеплюсь басурманину в глотку зубами, да под воду. Лучше утонуть и забрать с собой хоть одного мучителя, чем плен, – говорили все.
И Михаил им верил, зная – так и сделают. Навидался он в Сарае, как с невольниками обращаются. Для себя решил – будет биться до последнего. Лучше умереть в бою, чем поднять руки и сдаться.
Ветер усиливался, паруса надулись. Ушкуи шли полным ходом. По берегу, чуть приотстав, двигалась конница.
А потом на горизонте появились тучи. Именно грозовые тучи, а не пылевые облака. Вдали послышались раскаты грома.
Михаил подошел к Павлу.
– Как думаешь, буря будет?
– Обязательно. С утра кости ноют. Лишь бы волн сильных не было. Осадка глубокая, боюсь, как бы через борт не перехлестнула волжская водица.
Ветер из сильного постепенно переходил в ураганный. Мачта скрипела, но держалась. Никто не хотел опускать паруса, стараясь выиграть аршины и сажени.
Впереди, через два судна, у одного из ушкуев с треском порвало парус.
– Ох, быть беде! И нам парус убирать надо!
– Павел, может – не весь? Может, только половину шкотами подобрать? Неохота ветер упускать!
– А ежели мачта не выдержит да сломается? Пока запасную приладим, караван вперед уйдет, татары догонят!
На других судах стали подбирать паруса, а кое-где и вовсе убрали. Эх, кабы не пузатая лодья сзади, что сдерживала ход! Но паруса все-таки убрали, и отдохнувшие гребцы снова уселись на весла.
Сзади ударил гром, сверкнула молния. Тучи закрыли солнце, вмиг потемнело. А потом хлынул ливень, да такой, что с кормы не видно было носа.
– Суши весла, бросай якорь!
Все суда остановились. Продолжать движение было опасно – можно было столкнуться. А на перегруженных судах даже небольшая пробоина грозила судну быстрым потоплением. Учитывая, что невольники в большинстве своем плавать не умели, то погибли бы и команды.
С неба низвергались потоки воды. Кто-то из гребцов закричал:
– Вода под ногами!
– Отчерпывайте!
Схватили деревянные черпаки, по очереди стали черпать воду, но набиралась она быстрее, чем ее отчерпывали – ведь черпаков было всего два.
Михаил бросился к одному сундуку, открыл крышку – монеты. Захлопнул, открыл второй – то, что надо! Он помнил, что в одном из сундуков были золотые и серебряные кувшины, ендовы, довольно глубокие блюда.
– Держите! Черпать всем, не то потонем!
Самоотверженно работали все – гребцы, Павел, сам Михаил.
Ливень внезапно прекратился, перейдя в мелкий дождь.
Все свалились без сил. Михаил уселся на палубу. Стало видно – по крайней мере, на сотню саженей вокруг. Кому-то не повезло – по воде мимо них проплывали одежда, тряпье. Михаил попытался пересчитать суда, идущие впереди, да вот незадача – не все они были видны.
– Будет вам отдыхать! – скомандовал Павел. – Вычерпывайте все, что осталось. От борта до воды – две ладони всего.
Приступили к нудной работе. Труднее всего пришлось ушкуйникам – тем, что позарились на ковры и прочую рухлядь. Сейчас это все намокло и стало тяжелым. Суда грозили затонуть. Сожалея, с них сбрасывали в воду намокшие трофеи – жизнь была дороже. Мишаня мысленно себя похвалил: намокать на судне, кроме них самих, было нечему.
Все суда подгребли к берегу. После бури у корабельщиков появились проблемы: кому парус порванный заменить, кому воду вычерпать.
Подъехали всадники. Земля от прошедшего ливня размокла, на ногах у лошадей висели комья грязи. Как тут скакать? Потихоньку хотя бы двигаться.
К ушкую Лобанова подъехал Костя.
– Скоро земли башкирские начнутся. Думаю с беком ихним договориться, серебра дать. Пусть кыпчаков хоть на день задержит.
– Ой ли? Башкиры выступят ли супротив татар? – усомнился Михаил.
– Серебро поможет. За ним я и подъехал. Мешочек кожаный я у тебя видел с серебром.
«И когда он узреть успел?» – подивился Мишаня.
Купец взошел на ушкуй, осмотрел мешки и мешочки. Нашел нужный, перебросил его Косте на берег. Воевода махнул головой, и кавалькада всадников уехала.
На глазах темнело. Неплохо бы на ночь перекусить. Вот только развести костер, чтобы сварить похлебку и обсушиться, было не на чем. Ветки и щепа были сырые, гореть не хотели, даже политые маслом для светильника.
Голодные и мокрые корабельщики улеглись спать. А, едва уснув, проснулись от сырости и ночного холода. Все ушкуйники основательно продрогли – зуб на зуб не попадал.
– Павел, уж лучше на весла сесть – хоть согреемся, да одежда заодно обсохнет.
Такая же аховая ситуация была и на других судах. Кормчие стали перекрикиваться, решили идти на веслах вверх – все лучше, чем мерзнуть.
Поеживаясь от холода, Михаил с командой заняли места на судне. От воды тянуло сыростью, и на ушкуе после дождя все было тоже сырым. Сели на весла, и вскоре караван стал медленно двигаться. Постепенно корабельщики разогрелись, от одежды валил пар.
– Наддай, ребята! – подзадоривал гребцов кормчий. – С каждым взмахом ближе Вятка!
Гребли почти до рассвета – уж и разогрелись, и обсохли.
Утром подул несильный попутный ветер. Поставили паруса. Гребцы повалились на палубу и сразу уснули. Лишь Павел бодро стоял у рулевого весла. «Двужильный он, что ли?!» – подумал Мишаня.
Около полудня на берегу – по правому борту – показались всадники. Михаил всмотрелся. Нет, не конница Кости – башкиры. В лисьих шапках колаксынах и расшитых орнаментами халатах, на лошадях седла без стремян. Пронеслись вдалеке, описали полукруг и подъехали к Косте. Переговорили и умчались.
Всадники Юрьева спешились. «Видимо, бека или бая башкирского ждать будут», – подумал Михаил. Однако сигнала об остановке не было, и караван судов продолжал движение.
Проснувшиеся гребцы смотрели на полуденную сторону, радовались. Почувствовав оживление на суднах, вызванное появлением отряда башкир, гребцы проснулись. А узнав, в чем дело, с радостью смотрели на полуденную сторону.
– А кыпчаков-то не видать!
– Дурни вы! – веско сказал Павел. – Хоть бы подумали своей башкой безмозглой! Как же их видно может быть, коли дождь прошел? Откуда пыли взяться?
Пристыженные гребцы притихли. И в самом деле, прав Павел, не поспоришь.
Пока дул попутный ветер, развели костер на корме и сварили кулеш из крупы и сала. Есть больше было нечего, да и крупа заканчивалась. В погоне за трофеями никто не прихватил из Сарая провизию. Ничего, до родной земли уже недалеко. Всего ничего – через башкир проскочить да злобную Казань миновать. С башкирами Костя, похоже, сумеет договориться. А вот с татарами – невозможно. Не удовольствуются они долей малой, все захотят взять.
Караван уходил все дальше и дальше – вот уже и всадников русских не видать.
Когда ветер ослаб, за весла гребцы сели.
Лишь к вечеру, когда диск солнца уже коснулся краем горизонта, появилась конница. Ушкуйники облегченно вздохнули, а Костя радостно помахал рукой. Стало быть, договорился с кочевниками.
На стоянке Костя сказал, что башкиры, взяв серебро, пообещали задержать кыпчаков на целый день. Совсем не пропустить – не получится, силы у башкир не те. Но пока переговоры вести будут, торговаться, то, се – день и пройдет. А сейчас каждый выигранный день мешочка серебра стоит, а то и золота.
Весь следующий день прошел спокойно. Дул ветер, шли под парусами, гребцы отсыпались и отдыхали, а справа виднелись всадники Кости.
Вечером встали на стоянку – последнюю перед Казанью. Собственно, мимо Казани караван проплыть не собирался. Раньше справа устье Камы покажется. Но Казань рядом совсем, и дозоры казанских татар там всегда дежурят. Михаил это помнил еще по прошлому плаванию, когда в Сарай с товарами ходил – как купец, а Костя – на разведку. Прорвались тогда. Правда, и ушкуй тогда был один, и татар – десяток всего. Сейчас – другое дело. Караван велик, судовую рать на конях татарские дозоры издалека заметят и своим сигналы передадут о движении русского войска. В открытое сражение вступать опасно: у гребцов оружия мало, и пользоваться им бывшие невольники не умеют.
Вот на судах Михаила дело обстояло несколько лучше. Боевые топоры имелись, а поскольку почти каждый русский мужик плотницким топором владел сызмальства, то, считай, отбиться можно. У двоих даже сабли есть, и пользоваться они ими умеют. Да еще лучник свой – Савва.
Костя собрал кормчих и десятников.
– Завтра предстоит самая опасная часть пути. Поворот на Каму, Казань рядом. То, что там дозоры казанских татар стоять будут, я не сомневаюсь. Придется с боем прорываться. У кого оружие есть, иметь под рукой, у кого кольчуга или броня трофейная – надеть. Если щиты есть – повесить на борт. Думаю, понимаете – на левый, откуда опасность исходит. Главное – скорость движения. Идете все сразу. Ставьте паруса, гребцы пусть себя не жалеют. Если и удастся татарам какое судно захватить, все равно не останавливайтесь, прорывайтесь. Не думаю, что будут большие потери – не мастера татары на воде воевать. И топите их ушкуями, лошадей топите. Для татарина лошадь – все, не будет лошади – ни ехать ему, ни плыть. Если на берегу нам бой навяжут – не ждите, поднимайтесь по Каме вверх, пока силы будут. Все ли понятно?
– Все! – дружно ответили кормчие и десятники.
– Ну, с богом!
Переночевали, а утром – в путь. Не завтракали, потому как уже просто было нечего есть. Попили забортной воды из реки, чтобы желудок не слишком сильно урчал. Хоть в одном повезло русским – ветер дул попутный, ровный и сильный. Под парусами ходко шли, аж вода под форштевнями на носу шипела. Гребцы отдыхали пока, знали, что вся их работа – впереди. Михаил раздал оружие. Савва с луком на носу уселся, повздыхал – стрел маловато.
Двоих отчаянных парней из бывших невольников, которых в последний день в команду взял, когда Спиридона в Сарае убили, Мишаня посадил у левого борта. Одного Макаром звали, другого – Ефремом. В руках – сабли трофейные, глаза азартом горят.
Михаил свою саблю достал, из ножен вынул, провел куском сала по лезвию – ржавчина не так брать будет, да и от крови отмывать легче. Вложил саблю в ножны и отложил в сторону; взял в руки трофейную, что у убитого ордынца забрал. Раньше все как-то руки до нее не доходили. Уселся на корме, недалеко от Павла, вытащил саблю из ножен. Чудной узор по лезвию идет, никогда такого раньше Мишаня не видел, да и лезвие необычное – темное. От древности, что ли?
Мишаня взмахнул саблей в воздухе. Лезвие описало полукруг, с непривычным звуком разрезая воздух, как будто разрывало его.
– Ты где такую саблю диковинную взял? – спросил Павел.
– У татарина убитого.
– Считай, повезло тебе, парень.
– Что, вправду такая ценная?
– Дамаск это черный. Редкая очень и дорогая. Сам раньше не видел, но слышать – слышал. Бают, сабля эта броню как репу режет.
– Да ну?! – удивился Мишаня, однако же к поясу именно эту саблю прицепил. – И откуда ты все знаешь?
– Если уши есть – услышишь. А голова – чтобы запоминать и думать, а не только чревоугодничать, – с важным видом ответил кормчий.
Впереди идущие суда стали медленно уваливать вправо. Показалась стрелка Волги и Камы. В месте слияния – как море широка. Встань на лодке в центре – противоположные берега в дымке теряются. Смешиваются воды двух полноводных рек, вот и крутит воду здесь. Водоворотов полно, потому суда к правому по ходу берегу прижимались – и к своим всадникам поближе и от татар подальше.
Они благополучно прошли поворот и поплыли по Каме вверх. Тут уж и гребцы за весла сели. Проскочить бы опасное место с ходу. Да легко только в сказках бывает.
Отошли версты две, как увидели – на реке лодки поджидают, не меньше десятка, а в них татары кричат что-то, руками на караван показывают. И на обоих берегах конница татарская. Сколько их – тяжело сказать: левый берег высокий, с судов просматривается плохо. Зато татарам раздолье – сверху по судам из луков стрелять удобно, видно все как на ладони.
Татары даже успели несколько стрел выпустить, да тут Костя подоспел, конницей ударил. Татар-то маловато было, полсотни всего. Дозор на ушкуйников или на небольшую группу конных рассчитан был, а тут – две сотни русских всадников с тыла несутся.
И пошла рубка! Суда выстроились в три параллельные линии, а в каждой линии шли настолько близко друг к другу, чтобы от борта до борта только веслами работать, не зацепить да не сломать. И вперед!
На лодках татары сначала руками махали, пытаясь остановить караван, угрожали. Потом, увидев, что угрозы на русичей не действуют, стали стрелы пускать. А что десяток лодок против почти сотни крепких судов?
Часть лодок смяли сразу, проломили борта, разметали. Татары – пловцы никудышные, да и кто хорошо плавать сможет при полном вооружении? Шлем да кольчугу быстро не сбросишь, как и пояс с ножом и саблей. А на них еще и поддоспешники, которые быстро намокают и тянут вниз, на дно, не хуже грузил.
Татары на тех лодках, которым увернуться от первого удара удалось, пробовали проскочить между ушкуями. Тщетно! Гребцы ушкуев вытащили весла из уключин и давай ими по лодкам бить! Держали одно весло вдвоем, потому как – тяжелое, и удар таким веслом борт на лодке проламывал.
Татары в злобе и исступлении из луков стреляли, убить успели несколько гребцов, но и сами ко дну пошли.
На нескольких ушкуях тоже лучники нашлись. Только татарин из лодки приподнимется – ему стрелой в бок – р-раз! И всего-то треть судов успела опасное место пройти, а от лодок лишь щепки одни да кое-что из одежды плавает.
Своих убитых ушкуйники тоже за борт сбросили – суровая необходимость боя: веса меньше, ушкуй быстрее пойдет. Мертвому уже не поможешь, а живым жить надо и до дому поскорее добраться.
На левом по ходу движения – казанском – берегу татары выстроились в линию, дали залп из луков, да не долетели стрелы, в воду попадали. Широка Кама!
Караван прорвался, гребцам топорами и помахать не пришлось. Ушкуйники с тревогой смотрели на медленно проплывающий мимо них берег, где схватились русские и татарские конники.
Но постепенно бой русской и татарской конницы остался позади, и, судя по крикам и звону оружия, продолжался. Ушкуйники продолжали тяжелый подъем вверх по Каме. Костя ведь сам сказал: не останавливаться, прорываться. Только вперед!
«Как там трофеи наши на судах после схватки – целы?» – подумал Михаил. Насколько он мог охватить глазом, все суда каравана были целы. Потери, конечно, были – Мишаня сам видел проплывающие по реке тела гребцов, но суда были целы, стало быть – и трофеи тоже.
Татары на своем, казанском берегу вскочили на коней и скрылись в глубине берега, явно что-то замышляя.
– Небось за помощью поскакали, – заметил Павел. – Теперь, поди, попытаются конницей выше по течению караван перехватить. Только ничего у них не выйдет. На Каме перекатов нет, а если будем на стремнине держаться – ни одна стрела не долетит. Вот коннице нашей достаться может. Как-то у них там дела?
– Должны пробиться. Костя – воин опытный, башковитый, – уверил его Мишаня.
– Это – да. Да вдруг татарам помощь подошла? Не забывай – ордынцы по следу идут.
Оба с тревогой посмотрели назад, но караван уже прошел пологий поворот, и место боя осталось далеко позади, даже звуки не долетали.
Корабельщики на судах каравана перевели дух. С переднего ушкуя крикнули:
– Э-ге-гей, братья-славяне, велики ли потери?
– У нас – ни одного! – бодро крикнул в ответ Михаил.
На других судах, следовавших перед лобановской тройкой, дела были похуже. В столкновении с татарским речным дозором от стрел лучников погибли десятки гребцов.
Гребли до вечера, и только когда ветер спал и парус обвис бессильно, встали на якорь. К берегам не приближались, но сдвинулись со стремнины к правому по ходу берегу. Вдруг ночью какое судно с верховьев опускаться будет? Не разминется впотьмах да и врежется. Само потонет и несколько тяжело груженных судов из каравана на дно за собой увлечь запросто может.
Гребцы спать завалились, а Савву Михаил дежурным поставил. Земли вокруг чужие, враждебные, как бы татары пакость какую не учинили. Но – обошлось, ночь спокойно прошла.
Утром стали судить-рядить – дальше плыть или Костю с конницей ждать.
– Надо двигаться вперед, татары из Казани конную рать вдогон послать могут, – настаивали одни.
– А Костя? Вдруг им помощь наша нужна, раненых забрать?
– Он же сам приказал – не ждать, всем караваном плыть в вятские земли – сокровища сберечь.
Порешили кормчие все-таки двигаться дальше.
Ветерок слабый, едва парус наполнил. Однако же ушкуй, хоть и медленно, преодолевая течение, но вперед шел, как и другие суда. Ушкуйники назад больше глядели – не видать ли воеводы Юрьева?
Лишь около полудня вдали увидели скачущих всадников. И пока не понять – Костя или татары? Всадники приближались.
– Свои! – заорал кто-то. Видать, глаз зоркий – разглядел русские доспехи.
И в самом деле – это скакал Костя Юрьев с конной ратью. Даже на глаз видно было – не все всадники караван догнали. Четвертая их часть у слияния Волги и Камы осталась лежать в степи. И раненые были, едва державшиеся от слабости в седлах.
Пристал караван к берегу, перенесли бережно раненых на лодьи да ушкуи.
Костя вздохнул облегченно.
– Теперь хоть руки развязались. Раненых не бросишь, а воевать с ними несподручно. Удачно получилось, что у каравана ход замедлился, и мы вас догнали.
Он отвел в сторону Глеба, что плыл на ушкуе с трофеями из ханского дворца, и Мишаню.
– Плохо дело. По правому берегу вдогонку идут казанские татары, сотни две. Лазутчики мои костры посчитали на их стоянке. А по левому – ордынцы, тоже не меньше – как клещ вцепились, все никак не отстанут. Их башкиры задержали, и мы оторвались было, а тут бой с казанскими некстати начался. Кыпчаки не более чем в полудне пути от нас. Если степняки соединятся…
Костя не договорил, махнул рукой.
К воеводе подходили с проблемами десятники. Один вопрос решался, да тут же возникал следующий.
Улучив момент, Костя вернулся к прерванному разговору:
– Нам бы только до вятских земель добраться. Там леса глухие, непроходимые. А главное – с охотниками я заранее переговорил, неожиданность преследователей ждет. А вы держитесь вместе – ты, Глеб, и ты, Михаил. Чтобы суда в целости до Немды довести.
– Костя, соромно мне от басурманов бегством спасаться, я ведь воин, и люди мои тоже. Дай нам коней, тебе помощь будет.
– А с караваном кто останется? Его совсем без защиты оставлять негоже. Там ценностей на ушкуях – ого-го! Даже после дележа на эти деньги весь Хлынов купить можно! Помнишь, я тебе о великом князе Московском…
Костя снова замолчал, поглядел на Михаила. Мишаня понял, что слова эти вырвались у Кости случайно и вовсе не предназначались для его ушей.
– Потом, в Немде договорим, если живы будем.
– Должны добраться, Костя, непременно там будем, – горячился Глеб. – Только ты уж до вятских земель продержись со своими конными.
Караван продолжил путь. Костя с конной ратью следовал по берегу.
И все-таки настигли их татары. Сначала вдали пыльное облако появилось, которое стало быстро приближаться. Видимо, в стремлении непременно настигнуть русичей не жалели татары лошадей, чувствовали, что еще немного – и уйдет лакомая добыча из рук, потому торопились.
Пыль заметили и ушкуйники, и Костя. Караван продолжил путь, а Костя с конной ратью затаился в небольшой роще, в которой всадники едва укрылись.
Татары совершили две роковые ошибки: не поменяли лошадей на заводных, вступив в бой на усталых, взмыленных конях, и второе – изменив своим привычкам, не пустили впереди дозор, не сомневаясь, что и так заметят конную рать Юрьева издалека. И этими промахами они лишили себя важного преимущества.
Обычно татары начинали бой издалека, осыпая противника градом стрел, убивая, раня врага еще на расстоянии и этим расстраивая его боевые порядки. Еще до столкновения противник нес потери и был деморализован.
Костя подпустил врага поближе и, когда татары начали проноситься между рощей и рекой, внезапно ударил им вбок. Ввиду неожиданного удара татары понесли потери. Их отряд оказался рассеченным надвое. Заводные кони, которых татары вели за собой в поводу, в бою только мешали. А русские неистово работали саблями и топорами, понимая, что от исхода именно этого боя многое зависит. Ни татарам, ни русским ждать помощи было неоткуда. Крики, звон оружия, ржание лошадей – все слилось в оглушительный шум.
Татар изначально было больше, но от внезапного бокового удара русских они сразу потеряли много людей, и теперь сеча шла почти на равных. На караване услышали шум битвы, бывшие невольники закричали:
– В сечу хотим, басурманам отмстить! – Они бросили грести и начали требовать оружие.
Поддались кормчие их напору, пристали к берегу. И Мишаня не устоял, поддался общему порыву.
– Кто со мной пойдет в бой на татар?
Согласились все гребцы – бывшие невольники. Да их и уговаривать было не надо. Голодные, не успевшие отъесться на судовых харчах, вымотанные тяжелым трудом на ушкуях, они требовали:
– Оружия!
– Павел, пристань к берегу и жди.
Гребцы со всех трех судов Михаила, захватив топоры, перебрались на берег и толпой побежали к месту конного боя. Следом за ними, захватив дамасскую саблю, помчался и Михаил. Рядом с ним бежал Савва.
Вот и татары. Они, пережив и преодолев шок и растерянность от внезапного нападения конной рати русских, развернулись в боевой порядок и теперь с двух сторон наседали на воинов Юрьева. Увлеченные схваткой, назад они не смотрели. А зря!
Савва остановился, пустил одну стрелу, вторую, третью… Он бил в спины татарские, и ни одна стрела не прошла мимо цели.
За шумом боя татары не слышали топота множества ног бегущих к ним бывших невольников. А те, добежав, топорами били татар по ногам, не в силах дотянуться коротким оружием до груди или головы всадников. Они стаскивали их с лошадей и вдвоем-втроем молотили топорами по кольчугам, в неистовстве мутузили их кулаками. Да ни одна кольчуга не выдержит удара боевым топором.
Вот и Михаил добежал. За ним, не отставая, мчался Савва. Заводные лошади мешали добраться до татар. Недолго думая, Михаил ударил саблей из черного дамаска скакуна по задним ногам. Лошадь заржала от боли и присела, как собака. Михаил взлетел по ее крупу, и, как с трамплина, прыгнул на татарина. Еще в прыжке он широким полукругом ударил саблей по телу татарина. И только тогда заметил, что на татарине не кольчуга вовсе, а кираса. «Не пробить – только саблю сломаю», – пронеслось в голове Мишани.
Однако, к удивлению купца, дамаск разрубил кирасу и глубоко вошел в тело татарина. Михаил с трудом вытащил саблю. Татарин поник, всем телом припав на шею лошади, но не падал. Слева и справа от него плотно сгрудились другие лошади и всадники. Так он и сидел в седле, наклоняясь – уже мертвый татарин.
Татарин справа повернул голову и, увидев русского, перебросил саблю из правой руки в левую, но ударить не успел. В спину ему, между лопаток, вошла стрела, пробив доспехи. «Молодец, Савва!» – мысленно отметил Михаил.
Он мгновенно обернулся влево, а подбежавшие гребцы стаскивали татарина с лошади, причем, похоже, уже мертвого. Дрогнули татары, не ожидавшие удара с тыла. Конечно, гребцы из невольников – не заправские воины, но ярость заменила им умение и опыт. Тем более что нападали они вдвоем-втроем на одного татарина. А невдалеке за ходом схватки внимательно следили ушкуйники, готовые в случае необходимости ринуться на подмогу гребцам.
Заводные лошади явно мешали маневрам татарских конников. Пытаясь обеспечить себе простор для действий, татары стали обрубать поводья заводных лошадей, чтобы выбраться из плотной конской массы.
Да не тут-то было! Поздно! Невольники набрасывались на них, как лайки на затравленного медведя: кто-то бил лошадь по морде топором, кто-то мутузил по ногам татарина, а некоторые – видно, из бывших лесорубов, довольно метко метали топоры в цель, ну прямо как на торгу, на потеху публике, – скоморохи кидали ножи.
Туго пришлось татарам. И то сказать – подбежавших с ушкуев гребцов было сотни две на поредевшую сотню татар, к тому же связанную боем с ратниками Кости. Помогло русичам переломить сопротивление татар то, что они ударили в спины. А татары в толчее повернуться не могли – тесно. Остатки другой половины добивали уже вместе – конники и гребцы. Из боя живыми, нахлестывая лошадей, посчастливилось уйти лишь нескольким татарам. Преследовать их не стали. Зачем? За поражение от прорвавшихся русичей, увезших сокровища, свои же и казнят.
Убедившись, что татары разбиты, повернул назад и отряд ордынцев на той стороне Камы. В одиночку, без татар, немногочисленным и к тому же потрепанным долгим переходом кыпчакам не одолеть русское войско.
Воины спешились и вместе с гребцами собирали трофеи – железо стоило дорого, и бросать его было расточительно.
Дорого досталась победа русским! И среди всадников, и среди гребцов были немалые потери.
Увидел Костя Михаила.
– Ты как тут?
– Гребцы, видя, что навалились на вас татары, поднялись как один и оружие стали требовать, в сечу рваться на помощь! Где же мне быть, как не с моими людьми?
– Все молодцы! Выручили! Тяжко нам пришлось. Кабы не ваша помощь, еще неизвестно, чья бы взяла.
Костя привстал на стременах, крикнул осипшим голосом:
– Люди русские! Герои! Победа! Трофеи на суда грузить, суда к берегу причалить. Будем отдыхать! Коней татарских, что ранены, прирезать – и в – котлы!
Радовались и ликовали все – сотники, десятники и кормчие, воины и гребцы. Наконец-то можно спокойно перевести дух, приготовить еду и отдохнуть. Ведь уже второй день во рту маковой росинки не было. Опасность попасть под удар ордынцев миновала. Надо было перевязать раненых и поесть.
Вареное конское мясо отдавало лошадиным потом и было жестким, но изголодавшихся русичей это не смущало. Ели большими кусками, жалея, что соли нет, как и хлебушка.
Солнце только клонилось к закату, и было еще светло. Михаил, подкрепившись, пошел к ушкую. Надо посмотреть – каковы потери. Убито было только двое, и Михаил похвалил себя, что взял запасных гребцов. Он подошел к воде и стал отмывать от запекшейся крови саблю. Действительно – легка, остра, в руке прикладиста.
Сзади раздался голос:
– Ты где такую саблю раздобыл? Дай поглядеть!
Михаил от неожиданности вздрогнул, резко обернулся. В двух шагах сзади стоял, широко улыбаясь, Костя. Мишаня отдал саблю, Костя с горящими глазами бережно взял редкостное оружие, полюбовался узором на лезвии, потом взмахнул ею в воздухе.
– Хороша! Ни в Хлынове, ни даже в самом Нижнем такой точно нет ни у кого. Я сам такую видел единожды в Москве.
Костя с сожалением протянул саблю Мишане.
Купец, польщенный высокой оценкой трофея, сказал:
– Я ее с убитого ордынца в Сарае снял. Видать, он не из простых был.
Мишаня видел, как не хотелось Косте возвращать оружие. Но то, что взято в бою, принадлежит победителю.
Недолго думая, Мишаня отстегнул с пояса ножны и протянул Косте.
– Дарю! Тебе нужнее!
– Ух ты! – у воеводы перехватило дыхание. – Ты и не представляешь, какой это дорогой подарок!
Костя тут же подвесил ножны на пояс, вложил в них саблю.
– Я отдарюсь!
– Пустое, не бери в голову – ты воин, а я купец. Может, она тебе когда-нибудь жизнь спасет.
– Не забуду. Пойду, надо раненых добить.
– Чего? – Мишаня растерялся, думая, что ослышался. – Татар, что ли?
– Кабы их. Своих, – вздохнул Костя, – у кого раны тяжелые – в живот или грудь. Такие только мучиться будут – день или два, и все равно помрут. Так милосерднее будет.
Мишаня стоял, как обухом ударенный. Неужели такое возможно – свои своих добивать будут? Жестоко же! Однако, поразмыслив, понял, что так-то оно лучше будет, раненых в муках терзаться оставлять – милосердно ли? Только все равно тяжко на душе, как будто тяжелый камень на сердце положили.
На другом ушкуе и лодье потери тоже были, но не такие катастрофические, как на некоторых других судах. На таких оставались в строю лишь кормчий и один-два гребца. Пришлось другим судам брать их на буксир. В такой спарке на переднее судно пересаживали гребцов, оставляя на буксируемом лишь кормчего на рулевом весле.
Все устали, но тешили себя мыслью, что уж недолго осталось плыть – родная сторона близко. Те из кормчих, кто плавал в этих краях, говорили, что до устья Вятки день пути остался.
Ночью спалось плохо. Мишаню терзали кошмары, он просыпался весь в испарине и мучился, не в силах снова заснуть – на палубах жалобно стонали раненые и донимали комары.
Утром поели вчерашней вареной конины и – в путь. Где под парусом, где на веслах, но все равно к вечеру до Вятки так и не добрались. Заночевали у берега, под охраной конницы.
К полудню следующего дня подошли к слиянию Вятки и Камы. После полноводных Волги и Камы Вятка показалась не такой уж и широкой. Борясь со встречным течением, караван повернул на Вятку и отметил это событие бурными криками радости. Справа начиналась вятская земля, – правда, слева все еще продолжалась чужая, татарская.
Михаил встал на корме, обнажил голову и перекрестился. Суровые обветренные лица ушкуйников светились радостью, на глазах выступили слезы. Казалось, и взмахи весел в едином порыве стали выше, и ушкуи быстрее заскользили – приближение к родным местам вдохновило всех. И вдруг, перекрывая крики носившихся над водой чаек, с передовых ушкуев донеслась песня. И вот, заслышав знакомые слова, ушкуйники подхватили ее и понесли дальше по каравану. Михаил прислушался к незатейливым словам песни – о горькой судьбине угнанных в полон русичей, об удалых ушкуйниках, свершающих дерзкие налеты на чужеземцев, чинивших обиду басурманам, о лихом атамане, наводившем ужас на иноплеменников в низовьях Волги… Незаметно для себя он стал подпевать ушкуйникам и гребцам. В душе разливалась гордость за русичей, бросивших вызов кипчакам, татарам и другим обидчикам земли русской.
Близился вечер, и караван остановился, бросил якорь, поджидая, когда переправятся всадники Юрьева. Времени на переправу потеряли много – полдня, как раз до вечера.
Делать нечего. Хоть и знали кормчие свою реку до последнего переката, решили в сумерках не рисковать, заночевать здесь. Луна пряталась за облаками, и ночь была темная. Конники развели костры – все же своя земля, грелись, сушили одежду. Спать улеглись на судах: ночь была прохладной, укрыться было нечем, а рубахи еще раньше изорвали, обматывая сбитые веслами кисти рук.
А ночью случилась беда. Суда каравана стояли вдоль берега, борт о борт, в несколько рядов. Все жались к берегу, под защиту воинов Кости, и река оказалась перегорожена судами едва ли не наполовину.
Сначала раздался сильный удар, треск ломающегося корпуса, послышались крики. Все проснулись в тревоге. Оказалось – с верховьев спускалась лодья и, не заметив в темноте стоящие суда, с ходу врезалась в них.
Основной удар пришелся по ушкую устюжан. Получив пробоину в борту, он набрал воды и, тяжело груженный, камнем пошел ко дну. Команда выпрыгивала с него и выбиралась на берег – благо неглубоко было. А лодья ударила по касательной второй ушкуй, третий… Пока не погасила инерцию. Было слышно, как в пробоину на ее левом борту хлещет вода.
С лодьи закричали:
– Ой, рятуйте, люди добрые, тонем!
Лодья медленно погружалась носом в воду. С нее прыгали люди и пытались добраться вплавь.
Вот судно пустило воздушный пузырь и легло на дно, лишь мачта возвышалась над поверхностью воды.
Протараненные ушкуи из каравана получили повреждения и набирали воду. Пока они еще держались на плаву, команда и подоспевшие с других судов корабельщики успели выгрузить трофеи на близкий берег. На глазах людей ушкуи медленно ушли под воду.
– Ну что ты будешь делать?! – сокрушался кормчий потопленного ушкуя. – Из Сарая дошли, а здесь, на родной земле, такая беда приключилась!
Все замерли, пытаясь осмыслить случившееся. С лодьи, которая явилась причиной гибели ушкуев и людей, спаслись только двое. Остальные либо утонули, либо их снесло быстрым течением.
Михаил подошел к Косте.
– Что делать думаешь?
– Может, попробовать погрузить все, что на берегу, на другие суда? – неуверенно предположил он.
– Не можно никак. Под завязку все гружены. Кинь на каждый ушкуй груза лишку, и весь караван на дно уйдет, все потеряем.
– Верно, – согласился воевода.
– Павел говорит – до Немды уже недалеко. Надо плыть туда, двум ушкуям разгрузиться – и назад.
– Ты что? Все же разворуют в момент! И там, и здесь!
– А воины у тебя на что? Здесь оставь половину и в Немде.
Подумал Костя, походил по берегу – нет других вариантов. Скрепя сердце согласился он с предложением Михаила. Подозвал Глеба, объяснил ситуацию.
– Ты со своими людьми ушкуй в Немде выгружаешь, и Михаил – тоже и – назад, сюда. Часть моих конников добро охранять там будут. Сам со второй половиной конной рати здесь останусь. Негоже трофеи бросать.
– Все выполню, как велишь! – кивнул Глеб.

Глава 7

Устюжане, чей ушкуй получил удар первым, решили остаться с Костей. Судно затонуло почти мгновенно, сами едва спастись успели. Вот и решили днем попытать счастья: ушкуй-то неглубоко лежит, достанут трофеи. Костя не возражал: все, что на ушкуе – законная добыча устюжан.
До утра команды не спали – переносили трофеи в лесную чащу, подальше от берега, от чужих любопытных глаз. А там уже рассвело, и караван продолжил путь.
Через два дня, уже к вечеру прибыли в Немду – небольшую деревушку. Выгрузили два ушкуя – Глеба и Михаила, стащили ценности в амбар и выставили вокруг него охрану. Остальные суда стояли у берега. До распоряжения Кости Юрьева – походного воеводы – никто не имел права уходить. Впереди было самое важное, долго ожидаемое действо – дележ трофеев.
В Немде хозяйки, несмотря на надвигающуюся ночь, стали топить печи – выпекать хлеб. Хозяева резали кур и баранов – чем-то же надо было кормить внезапно свалившуюся им на голову ораву едоков. Деревенские были не в обиде, поскольку гости платили полновесными серебряными деньгами.
Вокруг деревни и на берегу горели костры, пахло варевом. Голодные люди не ложились спать, хоть и устали – ждали похлебку. Крупу – гречневую, перловую – закупали у крестьян мешками. А те и довольны – в город на торг ехать не надо, ведь деньги всегда нужны: налоги платить, в лавке одежонку прикупить.
Оба судна с ценностями встали рядом с воинскими, как и говорил Костя.
Михаил от пуза накормил команду, не жалея серебра: зажарили двух баранов, сварили десяток куриц, на бульоне – домашнюю лапшу. И все это – с горячим, свежеиспеченным хлебом.
Один из бывших невольников отвалился на траву, погладил живот:
– Давно так не едал. Глазами бы еще ел, а уже некуда. Не зря гребли до пузырей кровавых на руках, а в дороге на лепешках да сале сидели. Теперь вижу – дома!
Михаил купил несколько мешков крупы, мешок муки, двух живых баранов. С помощью гребцов все это уложил в ушкуй. Сами-то наелись, а в низовьях Вятки Костя с людьми голодными сидит – небось животы к позвоночникам прилипли. По лесам бродят, грибы да ягоды собирают.
Павел кивнул одобрительно:
– Бог воздаст за заботу твою! Рачителен ты не по годам, все наперед просчитываешь, ровно умудренный годами старец, а ведь вьюнош совсем!
Едва забрезжил рассвет, оба ушкуя отчалили, поставили паруса да и пошли по течению вниз. Вот ведь дивно: к Немде шли два дня, а сплавились до устья за один.
Прибыли уже в сумерках. Павел приказал спустить парус и стал причаливать к левому берегу.
– Павел, ты никак ошибся? Может, дальше плыть надо? На берегу нет никого.
– Яйца курицу не учат! Ты что, не видишь? Мачты из воды торчат от лодьи. Самое то место и есть!
– А Костя где же?
– Почем мне знать? Поискать надо, может – в лес ушли, жрать-то что-то надо. Грибов соберут, дичь какую-никакую подстрелят. Да не волнуйся ты! Кабы татары или разбойники напали – трупы бы лежали.
И точно – берег был пустынен.
Оба ушкуя уткнулись носом в песок. Костер развели – кулеш сготовить, обогреться. Как-никак, конец августа. Хоть и лето по календарю, а край северный, по ночам прохладно. И то сказать – завтра уже 29 августа, день усекновения главы Иоанна Предтечи.
Не успела вода в котле забулькать, как зашуршали кусты, и из леса появились тени. Вскочили воины и гребцы, оружие обнажили.
Тревога оказалась ложной. На берег возвращались оставшиеся здесь устюжане и часть воинов Кости. Подошли, поздоровались, обрадовались.
– Мы ждали вас завтра к вечеру. О! Кулешом пахнет! Есть охота – сил нет. А то мы грибами и ягодами пропитались.
Они тут же развели второй костер и повесили над ним еще один котел. Сначала накормили тех, кто вышел из леса, во вторую очередь поели сами.
– А где же Костя? – спросил Михаил у воинов из сотни Юрьева.
– Дозор татарский утром на другой берег вышел. Не иначе – понять хотят: чего мы здесь остались. Костя с полусотней чуть выше по течению переправился и на татар напал. Думаю, догнали их и добивают.
Новости интересные!
И устюжане тоже поделились происшедшими событиями.
– Пока вас не было, мы ныряли на затонувшее судно, благо – неглубоко, сажени три-четыре. Кое-что достать смогли, да тяжело только. Вода с илом, не видно ничего, да и холодно – аж руки-ноги сводит. Если так дальше пойдет, не успеем до холодов.
Воины выставили караул, и все улеглись спать.
Утром развели костры, зарезали второго барана и сварили знатный шулюм. А к столу – как знали – заявился Костя с конной ратью, довольный, улыбающийся.
– О! Мясным пахнет! Угощайте!
Что такое один баран да куры, пусть и с кашей, на сотню конников да ушкуйников!
Мужики все здоровые, на свежем воздухе физическим трудом занимающиеся! Вскоре ложки по дну котлов заскребли.
– Только по губам размазали! – сокрушались мужики.
– Ничего, в Немде отъедитесь.
Костя подозвал Михаила и Глеба.
– Ну чего, дозор татарский, полагаю – разведку, мы уничтожили. Ни один из десятка не ушел. Пора и грузиться.
– Можно, – солидно кивнул Михаил. – Только устюжан жалко. Если сейчас уйдем, ушкуй илом занесет и, считай, – пропали трофеи.
– А у тебя другое предложение есть? – сразу же спросил Костя.
– Есть одна задумка. Надо попробовать, только лошади нужны.
– Даю тебе один день, все поступают в твое распоряжение.
– Пешие мне не нужны, пусть пока ушкуи грузят.
– Дело говоришь! Действуй.
Костя отдал распоряжения. От леса к ушкуям потянулась цепочка воинов, переносящих трофеи на суда.
Костя предложил устюжанам свой план. Привязать к корме ушкуя, как наиболее сохранившейся после удара части судна, канат и попробовать лошадьми вытянуть его на берег. А там уж – только поворачивайся, перегружай.
Услышав предложение, устюжане обрадовались – хоть какой-то выход. Нырнули, привязали канат к корме ушкуя, к другому его концу – веревки. А уж те – к седлам лошадей конной рати. Понятно, что верховые скакуны – не тягловые битюги, но это лучшее, что мог придумать Мишаня.
По его отмашке всадники хлестанули коней, веревки натянулись. Сначала показалось – неудача. Веревки вибрировали от натяжения как струны, но лошади стояли на месте. И вдруг что-то изменилось. Узел каната сдвинулся на вершок, потом еще – и пошел, пошел… Из-под воды показалась корма, затем палуба. Полностью вытаскивать не стали, две трети было уже на мелководье, где воды по колено.
– Ура! – разнеслось громогласно.
С верхушек деревьев взлетели потревоженные птицы. Устюжане, раздевшись, переносили трофеи в ушкуи. Немного за полдень разбитый ушкуй опустел.
– Ну, парень, выручил! – хлопали по плечам Михаила. – Перебирайся к нам в Устюг, нам башковитые нужны.
– Такие и в Хлынове нужны, – пресек разговор Костя.
Из леса трофеи тоже были перенесены.
Ушкуи просели глубоко. Просчитались немного – думали забрать трофеи с двух судов, получилось – с трех. Но Вятка – не Волга, по которой иногда чуть не морские волны гуляют, потому решили – плыть!
Устюжане на заводных коней сели. После сечи с ордынцами часть коней без всадников осталась.
Сопровождаемые по берегу конной ратью суда тяжело двинулись вверх по Вятке. Пройти дотемна успели немного – верст двадцать, и с темнотой встали на ночевку. Мяса не было, и потому рады были и каше. Все в животе тепло и сытно.
Через два дня в Немду пришли, пришвартовались. А тут – волнения начались. Вышедшие в набег из разных мест требовали своей доли, желая добраться побыстрее до своих земель.
– Утром, на светлую голову, делить будем. Так что десятникам и кормчим собраться на берегу, как поснедаете.
Насилу успокоился народ, а Костя сказал Михаилу:
– Как делать нечего и брюхо сыто, завсегда колобродить начинают. Что воинов, что корабельщиков делом занимать надо, запомни! От дури маются.
Утром наспех похватали горячего кулеша, запили сытом и собрались на берегу. Отдельно, на небольшом холме, стояли Костя, оба сотника, десятники воинские и кормчие всех судов. Толпа собралась изрядная – около трех сотен.
Сначала Костя начал разговор с десятниками и кормчими, или хозяевами судов, как Михаил.
– Ну, если с трофеями воинскими более или менее понятно, то самый спорный вопрос – сколько причитается бывшим невольникам, что были гребцами?
Сразу же начался спор.
– Зачем им платить? Мы их из неволи вытащили, домой на Русь доставили в целости – не надобно платить!
– А то, что они жилы рвали за веслами, кожу с мясом до кости на руках стирали, от татар помогали отбиваться – это как? – возражали другие.
– Без денег обойдутся! Трофеи на меч взяты!
Спор разгорелся нешуточный, едва дело до драки не дошло.
– И долго вы спорить будете? – решил взять инициативу в свои руки Костя. – Вот мое мнение: гребцам-невольникам заплатить надо. Немного, скажем – по пять монет серебром. С одной стороны – если бы не они, мы бы еще по Волге поднимались, и ордынцы нам бой еще в низовьях навязали. С другой – они, благодаря нам, обрели свободу. Думаю – пять монет справедливо будет. Пусть каждый кормчий или хозяин судна оплатит своим гребцам из невольников по пять монет. Остальные уже на доли делить.
Побурчали недовольные, но большинство поддержали предложение Кости.
Объявили о решении начальных людей каравана остальным. В толпе сразу же начались споры. Видя это, пришлось Косте продолжить обсуждение дальше – в узком кругу.
– То, что воинами на меч взято – тринадцать ушкуев – среди воинов и делиться должно. Кроме того, с каждого ушкуя десятая часть – в воинскую казну пойдет. Остальное – делим на доли. Кормчему – две доли, хозяину – пять, свободным гребцам – из тех, с которыми поход начинали, – по доле. Возражения есть?
Едва где-либо начинали разгораться споры, Костя их решительно прерывал.
– Кабы не войско, не видать корабельщикам трофеев вообще!
Сказал, как точку поставил. Ведь в самом деле, без войска Сарай было не взять, и потери среди воинов были большими, чем на судах.
– А суда наши?! – встряли устюжане. – Ушкуй-то наш утонул! Кто за него теперь заплатит?
– А за наши ушкуи – тоже! Трофеи-то мы успели вытащить – это верно, но ушкуи на дне Вятки!
– Хорошо! Предлагаю из общего котла до дележа выплатить за утонувшие суда их стоимость хозяевам. Во сколько оценим, уважаемые мужи?
Сразу закричали:
– У них ушкуи не новые были, потрепанные, больше пяти денег серебром не стоили.
– А ты их смотрел? – вскипели ушкуйники. – Второй сезон всего плавали.
– Тьфу на вас, – разозлился Костя. – Что вы за люди мелочные такие? Десять монет – и весь торг. Все согласны?
Уже спорщики к тому времени голоса сорвали, потому – согласились. Время-то уже к полдню.
Сначала из общего котла отдали деньги за сгинувшие суда, затем кормчие или владельцы судов рассчитались с гребцами из невольников. В сторону отошли ушкуи с воинскими трофеями. Памятуя слова Кости – и лобановские суда с ними. Потом только стали делить трофеи из общего котла на доли. И уж к вечеру только раздали, кому чего причиталось. Нашлись недовольные.
– Зачем мне два ковра и золотые блюда? Ладно – блюда на золото переплавлю, а ковры? Соседу моему по скамье – так серебро досталось!
Но недовольных никто уже не слушал. Каждый оценивал свою долю, любовался деньгами и, складывая в мешочки, прятал их за пазуху.
– Эх, жалко, корчмы в деревне нет. Сейчас бы напились тварного вина на радостях!
– Дурень, все спустить хочешь? Как был голытьбой, так ею и останешься! Я вот избу новую поставлю, корову да лошадь куплю – заживу, как человек.
– Жмот потому что! Деньги как легко пришли, так и уйдут.
– Истинно – дурень!
И такие разговоры велись почти каждой командой. На радостях купили у селян последнюю живность. Жарили, варили и объедались.
А Михаил выдал невольникам их деньги, а за доли молчал. Гребцов из свободных людей немного на судах осталось – погибли. Прохор, Поликарп, Ефим, Спиридон – светлая им память. Костя про долю погибших не упомянул. А Михаил хотел по справедливости поступить. У каждого же семьи остались, да и не посторонние они люди для Михаила.
Когда вечером Павел заикнулся о долях, Михаил отмахнулся – на месте делить будем!
Уж в темноте к Мишане Костя подошел.
– Что-то ты, Мишаня, не весел. Живой из опасного похода возвращаешься, с трофеями богатыми – радуйся!
– Не время. Хочу в Хлынове трофеи поделить, погибшим их долю выделить – семьи у них.
– Правильно! Мудро! Я из воинских тоже семьям погибших долю выделяю. А кто одиночкой был, без роду, без племени, их доля в общий котел пойдет. И погибшим доля – это по-христиански. Кроме того, это и живым надо. Коли знает воин, что в случае гибели семья с деньгами будет – не раздумывая за тобой пойдет. Не жлобись, и получишь верных людей. И еще.
Костя понизил голос, обернулся – нет ли чужих ушей рядом.
– С каждого своего судна на воинские по сундуку отдашь. Это меньше, чем десятина, остальное – твое, сам решай, как делить будешь. Только в Хлынове, на виду – не дели и трофеев не показывай. И своих предупреди, чтобы языки за зубами держали. Деньги по кабакам пусть не мотают, не хвастают победой. До ушей ханского баскака дойдет – кровью умоются.
– Понял, Костя. Я сам об этом думал.
Вскоре Костя вернулся с десятком воинов. Суда Михаила стояли рядом с воинскими. Костя ткнул пальцем в сундуки, и воины их перегрузили. Что было в каждом сундуке, Михаил и не помнил, а Костя не знал. Брали наугад. Когда Костя утром проснулся, половина судов каравана уже ушла.
– До Хлынова вместе с воинскими судами иди, – подсказал Костя. – Какая-никакая, а все же охрана. А уж там – извини, все врассыпную. Негоже всем караваном в Хлынов идти – каждый по отдельности, и даже, желательно, в разные дни.
Ушкуи снялись со швартовов и шли под парусом, а по берегу двигалась воинская рать. Время от времени от конников отделялись небольшие группы всадников и, помахав на прощанье руками, уходили в сторону – в Кумены, Даровское, Юрью, Черную и Белую Холуницу. Позади на крупах коней были приторочены объемистые переметные сумы с трофеями.
Конная рать понемногу таяла, и до Хлынова добрался лишь десяток во главе с Костей. Для Мишани это было удивительно: еще утром выехало из Немды войско, и нет его. А что с десятком Костя вернулся – так зазорно сотнику одному ездить, почетный эскорт положен. Со стороны глядя, и не поймешь, что сотник из далекого, трудного, опасного набега вернулся.
И ушкуи воинские перед Хлыновым стали отворачивать в речушки малые. Караван, как и конная рать, таял на глазах.
«Надо запомнить воинскую хитрость – в дальнейшем пригодиться может», – решил Мишаня. Теперь надо было думать и о своих судах, о дележе. Еще на стоянке, на полпути между Немдой и Хлыновым, к Михаилу подошли гребцы из бывших невольников.
– Как нам дальше быть?
– У кого родня есть – идите с богом, домой. Нет ничего лучше родного очага. Есть такие?
Нашлись трое – один из Рязани, двое из Пскова. Остальные смотрели выжидательно. Михаил пересчитал гребцов. Получалось на две полноценные команды для обоих ушкуев. После похода Михаил охладел к лодье – тихоходка, неповоротлива, хоть и берет груза вдвое больше. Такому судну на озере большом плавать, вроде Невского или Ладоги. И через переволок тащить – одна мука будет.
– Все ли добровольно хотели под мою руку отойти? Трудиться много придется, – Павел, кормчий мой, не даст соврать.
– Все хотим. Ты хоть и молодой, да в делах разумен, уж пригляделись мы за плавание. Не обижаешь зря, когда тяжко, и сам не брезгуешь за весло сесть. А родни у нас нету, все сгинули. Кому мы нужны? Нам бы на всех избенку одну да жалованье на харчи.
– Считайте – договорились.
Псковские да рязанские высадились на берег у Пижмы.
– Тут до переволока недалече, подберет какое-нибудь судно. Все ближе, чем из Хлынова добираться, – напутствовал их Павел.
Высадив бывших невольников, успели догнать воинские ушкуи. Все-таки под охраной воинов спокойнее. А перед Хлыновым один ушкуй в неприметную протоку свернул, другой – в затон. И времени-то немного прошло – а на Вятке только три судна Михаила и осталось. Рассосался караван, как и не было.
Они встали на стоянку у левого берега. Одно усилие – и вот он, Хлынов, рядом, да только не след с ценностями в город соваться.
На пристани, кроме корабельщиков да купцов и грузчиков-амбалов, всегда лихие людишки обретаются. Украсть, что плохо лежит, шилом или ножом в бок ударить в глухом месте, за амбарами портовыми – их гнусное ремесло.
Вышли Павел с Михаилом на берег, отошли в сторону от ушкуйников – подальше от чужих ушей.
– Давай посоветуемся. Чего с ценностями делать будем? – спросил Павел. – Страшновато мне – за одну монету серебряную убить могут, а тут – три судна под завязку златом-серебром набиты.
– Уже не совсем набиты. Забыли, что ратники Кости с каждого судна по сундуку сняли? Кумекал вот чего: оставить долю гребцов вольных да убитых, у кого семьи есть. Само собой, тебе и двум другим кормчим по две доли. Себе возьму – на покрытие убытков да на торговлю. Полагаю – монетами, серебром или золотом, так подозрений меньше. А остальное – спрятать в укромном – месте.
– Ты гребцам веришь ли?
– Нет, по крайней мере – не до конца. Да, гребли они без принуждения и в бою участвовали добровольно. Ну так не за золото же боролись – за свободу свою и саму жизнь. А тут, на русской земле, с такими деньгами много можно себе позволить. И более стойким мужам золото свет застило – ломались.
– Вот и я о том же. Есть у меня место укромное, можно сказать – бочажок. Ключи там бьют со дна, вода мутная – не углядишь ничего.
– Так ты что – ценности никак утопить хочешь?
– Если яму копать, до Рождества Пресвятой Богородицы не успеем. Да и все равно – в руках скрытно снести надо, закапывать. Узреют гребцы. А если лодью с ценностями тайно затопить, никто и не прознает, где.
– Вдвоем-то справимся?
– Должны. На свой ушкуй перегрузим все, что с собой возьмем, остальное – на лодью, и притопим.
– Вместит ли лодья?
– Должна. Да тут недалеко, доберемся потихоньку, погода, вишь, спокойная, вода – как зеркало.
– На том и порешим.
Сказано – сделано. Монеты в сундуке и кожаных мешочках на ушкуй Павла перегрузили, все остальное – на лодью. Второй ушкуй совсем пустым остался, зато лодья просела низко – от борта до воды едва ладонь.
Павел и Михаил сами за весла уселись. Употели оба, пока лодью с места сдвинули. А потом – потихоньку пошли. И захотели бы быстро – не получилось. У Мишани на шее от напряжения жилы вздулись.
– Павел, да где бочажок твой?
– Где-то здесь должон быть.
Мишаня из сил выбился, пока Павел не сказал:
– Да вот же он.
Однако сколько Мишаня ни смотрел, нет ничего. Только кусты низко с берега свисают.
Павел направил судно туда. Раздвинулись кусты, пропустили судно и сомкнулись следом. Бочажок тот лишь немного длиннее лодьи оказался.
– Снимай одежу! – скомандовал Павел.
– Это еще зачем?
– Если мокрыми на ушкуй вернемся, гребцы догадаться могут.
– Верно, и как я сразу не сообразил?
Павел разделся, Мишаня последовал его примеру. Они связали одежду в узел и бросили на близкий берег.
– Теперь мачту давай снимать.
Мишаня вопросов не задавал. Помнил он, как у устья Вятки чужое судно в караван врезалось: суда утонули, а мачты торчали над водой.
Они перерезали веревки-растяжки, вытащили мачту из гнезда и принайтовали ее к палубе, чтобы не всплыла.
– Ну, теперь прыгай на берег! – скомандовал Павел.
– А топить?
– Прыгай!
Оттолкнувшись, Мишаня перепрыгнул на берег, до которого и было сажень-полторы. Не долетел немного, ногами в воду попал. Ух и холодная! Не иначе – от ключей, которые снизу били.
Павел, встав на один борт, начал лодью раскачивать. Все сильнее и сильнее, пока лодья бортом воду не зачерпнула. Она тут же просела от лишнего балласта.
Павел качнул еще раз. Вода хлынула через борт, лодья накренилась и пошла камнем на дно. В последний момент Павел ловко перепрыгнул на берег.
На поверхность выплыл и лопнул воздушный пузырь, какой-то мусор.
Пока одевались, вода успокоилась. Мишаня с Павлом оглядели бочажок. Если не знаешь, ни за что не догадаешься, что здесь судно притоплено с ценными трофеями.
– Паша, а потом-то как найдем место заветное?
– Проще простого. В десяти саженях в сторону Хлынова дерево приметное стоит. Молния в него ударила, надвое расщепила.
– Ага, запомню.
Одевшись, они не спеша пошли к ушкуям.
– Чего-то вас не было долго? А где лодья? – поинтересовались гребцы.
– С нужными людьми дальше ушла, – соврал Михаил. Зачем им знать, где лодья? Ненужный интерес.
Монеты Михаил поделил. Каждому гребцу отсчитал его долю, кормчим – по две. Все остались довольны, взвешивали на ладони приятную тяжесть. Никита совсем обалдел от денег, заявил:
– Сроду в руках такое богатство не держал. Брошу теперь работать, буду на печи лежать да на торг ходить, скоморохов смотреть!
– Дурак ты, Никита, – заявил Павел. – Деньги, сколько бы их не было, всегда заканчиваются. Дело бы свое завел – вон как Михаил, тогда другое дело. Деньги ведь завсегда – к деньгам. Приумножать их должно, а не спускать бездумно. Понял ли, дурья ты башка?
– Не, я не купец, нет у меня торговой жилки – прогорю.
– Значит, как в Хлынов придем, на тебя можно больше не рассчитывать?
– Конечно! Не хочу больше рисковать. Денег – полно. Зачем мне морока?
И еще трое выразили желание, получив деньги на руки, выйти из ушкуйников. Зосима мечтал купить большую избу в деревне, недалеко от Хлынова, купить коров, делать из молока сметану и масло на продажу. Онуфрий – тот собрался кузню купить в городе и, как дед его, стать кузнецом.
– Давно руки чешутся молот взять да раскаленное железо мять и гнуть ровно глину. С деньгами я и кузню куплю и подмастерьев найму, и на крицы железные хватит.
Тихон, выслушав товарищей, тихо сказал:
– А ну вас всех, я в монастырь подамся, деньги братии отдам в дар.
Услышав такие слова Тихона, все онемели от удивления. Никто не ожидал от него такого поступка. Вроде и набожностью особой не отличался, и в бою себя проявил жестко – немилосердно крушил боевым топором басурманские головы, как орехи. И вдруг – монастырь!
– Грехи на мне тяжкие, – еще тише, едва слышно произнес Тихон, и насупясь, отвернулся, отказываясь говорить о личном – болезненном и выстраданном.
И на втором ушкуе тоже трое высказали желание по приходу в Хлынов уйти из гребцов. Конечно, Михаил понимал, что разумный человек, да при деньгах, скорее всего, попытается начать свое дело. Когда над тобой начальника нет, дышится легче, но и риска прогореть больше. Однако ни Павел, ни Михаил не ожидали, что желающих уйти будет аж семеро. Фактически из старой команды, кроме кормчих, остался только Афанасий.
Гребцы – из бывших невольников – есть, но после ухода семерых человек фактически оказывался укомплектованным только один ушкуй. Михаил не особо расстроился – найдутся желающие, но в душе был немного уязвлен.
Вскоре дошли до Хлынова. Благо – он уже недалеко был, только прошли поворот и – вот он, во всей красе, город на семи холмах, как и Москва.
Наняли две подводы, перевезли груз домой к Михаилу. Не в лавку снесли, а в жилую комнату его. Сумерки уже опускались, потому Михаил отпустил всех, напомнив кормчему наказ – зайти завтра.
Домашние на радостях не знали, куда усадить Михаила да чем его угостить.
– Что-то долгонько тебя не было, ране быстрее оборачивался, – заметил дед.
– И товар чего-то не в лавку, а в жилье принес, – добавила бабка.
– Надо так. Спать хочу, устал я с дороги.
Он проспал долго и встал, когда Павел пришел.
– Ты еще в постели? Здоров же ты спать! Как Никита – на печи лежать хочешь?
– Прости, расслабился на домашней постели, и то – вымотался за плавание.
Михаил отсчитал четыре доли – по числу убитых гребцов.
– Знаешь, где семьи живут?
– Как не знать?
– Отдай с поклоном. Сам бы пошел, да слез женских боюсь.
На первое время Павел гребцов из невольников у себя поселил, да вскорости замечать стал – тяготятся они: негоже долго радушного человека стеснять, да куда деваться? Подобрал кормчий избу недалеко от своего жилища, поселил их там. Вроде утряслось все.
Несколько дней Михаил отсыпался да отъедался, а потом к Косте решил наведаться.
Поздоровались, обнялись, как братья.
– Ну, Мишаня, садись, рассказывай.
– А чего тут говорить? Как долю гребцам отдал, так и ушли все, свои дела открыть хотят.
– А ты чего думал? Это жизнь. Человек всегда ищет, где лучше. Деньги-то надежно спрятал?
– Надежнее не бывает. Притопил вместе с лодьей в укромном месте.
– Если о том больше двух человек прознает, это уже не тайна.
– Двое и знают – я да кормчий Павел, но он человек надежный. Еще, конечно, дома немного оставил – на жизнь да торговлю.
– Экий ты предусмотрительный да осторожный! Молодца! Я себе немного тоже оставил, остальное воинам раздал – трофей все же, на меч взятый. Ты в Москву на ушкуе сходить не хочешь? – неожиданно спросил он.
– Еще от Сарая не отошел. Да и гребцы у меня новые, из невольников бывших, хочу пока погодить.
– А я и не тороплю. Но через седмицу – желательно отправиться.
– Ох, Костя, смотри! Не мне тебя учить – по годам да положению не вышел. Только не к добру твои отношения с Москвой. Не все в городе хотят под руку великого князя Московского отойти.
– Молод ты еще разуметь в размахе государевом!
– Как в поход звал да в бой за сокровищами направлял – про возраст не говорил!
– Ты, хоть и молод, а силен в торговых делах, разворотлив, сообразителен – спору нет. Это ж надо, как хитро придумал – сокровища под водой схоронить, с судном вместе! – глаза Кости на мгновение сверкнули задором.
Костя встал, походил по комнате, подошел к Мишане и, положив тяжелые руки на плечи, вгляделся в глаза юноши. От его пристального взгляда молодой купец непроизвольно съежился. Решительно подняв руку, Костя с жаром продолжил:
– Ты в купеческом деле разумеешь, и то хорошо, но это одно. А тут – высота сферы, государственное устройство. Орда почему нас бьет? Молчишь? Потому как русские разрознены. Рязань – сама по себе, Хлынов – в стороне, Великий Новгород да Псков много себе вольницы хотят. Вот потому татары нас и ломят. А объединимся все, под одним началом – всех врагов одолеем. И Орду проклятую, и Казань примучим. Да, много у Руси врагов – не сосчитать. Те же германские псы-рыцари, шляхтичи польские. Ты всего и не знаешь в своем Хлынове. Думаешь, Хлынов – пуп Земли? Окраина зачу-ханная!
– Лжа! Напраслину возводишь! – задохнулся в обиде за родной город молодой купец.
– Тогда скажи: сколько лавок купеческих в Хлынове?
Мишаня мысленно стал считать.
– Вместе с моей – тридцать три наберется.
– Всего-то? В Москве столько на одной улице будет. Разницу зришь?
– Угу, – буркнул Михаил. – Только я еще знаю, что ежели край вятский под Василия Темного отойдет, купцам нашенским новые налоги платить придется.
– Придется какое-то время, – признал Костя. – Ты сейчас все одно налоги платишь, и часть из них, заметь – большая – ханскому баскаку идет. Он как клоп на городе – только сосет. А как под Москву отойдем, соберемся с силами, сбросим и ордынское ярмо, и казанское. Понял?
– Понял.
– Только язык за зубами держи и к поездке готовься. Ну, ты лучше меня знаешь, какие товары для торга купить, только учти – вместе со мной еще двое воинов будет и груз, потому можешь взять на двух гребцов меньше – мои заместо них будут. И обратно мы с тобой пойдем. Ты же в Москве не был?
– Не доводилось.
– Вот и посмотришь стольный город. Свои товары продашь, московские купишь. Сам заработаешь немного и нам услугу окажешь.
– Договорились, – согласно кивнул головой Мишаня.
Удовлетворенный результатом разговора суровый воевода расплылся в широкой улыбке:
– Что мы все о делах да о делах? Давай хоть пива или вина попьем. У меня управляющий пивовара хорошего нашел, пиво варит душистое, густое, тягучее. И рыбка копченая есть.
– Уговорил.
За столом о делах не вспоминали. Отдали должное действительно вкусному пиву. Но Мишаня больше на копченого угря налегал да на сочащуюся жиром белорыбицу. Ух и вкуснотища!
Неделю Мишаня вертелся как тот угорь. Меха закупил, немного игрушек дымковских, расписных. Тяжелого товара не брал, поскольку не знал, чего Костя грузить собирается. Умолчал ведь, хитрован.
Костя сам нашел Михаила.
– Готов?
– Товар куплен, ушкуй у пристани.
– Тогда завтра утречком грузись и выходи. Ниже Хлынова по течению – верстах в десяти, мы тебя встретим.
Загрузил Мишаня рано утром ушкуй товарами и отошел от пристани. Павел удивлялся – что-то ты товара маловато взял? Мишаня лишь улыбался в ответ.
Вскоре по правому берегу у уреза воды показалась подвода и трое мужиков, призывно размахивающих руками.
– Пристань к берегу, – скомандовал Михаил.
В мужиках, одетых как обычные гребцы, в простую одежду, Михаил не сразу Костю узнал – тот шапку на самые глаза нахлобучил. Пыхтя, едва затащили на ушкуй тяжеленный сундучище. Мишаня готов был поклясться, что сундук тот самый, что в Сарае он на свой ушкуй грузил.
Переодетые воины положили под скамьи завернутые в холстину сабли, поплевав на руки, взялись за весла. Глядя на них, Павел на Мишаню взглянул, но лишь головой покачал укоризненно.
А дальше – по накатанному: Пижма, Выя, Ветлуга, Волга. Только в этот раз мимо Нижнего прошли, не останавливаясь. Хорошо еще ветер попутный был, ведь по Волге и по Оке все время против течения двигаться приходилось.
Мишаня с любопытством оглядывал доселе незнакомые берега, деревни и городки. Когда не гребли, Михаил с Костей, уединившись на носу, беседовали вполголоса.
С Оки увидели Рязань.
– Вот еще гнездо осиное, – проговорил Костя. – То на русскую сторону князь рязанский клонится, то под знаменами татарскими дружину свою водит. Тьфу на этого оборотня! Ничего, дойдут и до него руки.
Подспудно чувствовалось, что Костя знал значительно больше, чем говорил Михаилу.
Добрались до Москвы. Костя ушел сразу же, наказав ждать, потом вернулся с подводой. Воины погрузили сундук и уехали вместе с Костей.
Куда идти? Где торг? Мишаня пошел в чужой город, надеясь узнать о торге у прохожих.
Москва его оглушила своими размерами, шумом, суетой. Велик город, на улицах каменных домов полно – не то что в Хлынове. Ходил, глазел. Около соборов чудной красоты остановился. Задерешь голову, глядя на высоченную колокольню – шапка спадает.
Узнал у прохожих, где торг. Да только торг здесь не единственный был – их несколько оказалось. Пока нашел ближайший к пристани, вечер настал. Едва пристань отыскал, где ушкуй стоит.
Павел половину гребцов в город отпустил на два дня.
– Москву посмотреть хотят, на торг сходить, – пояснил он, – все равно не один день стоять будем.
А Мишаня с утра – меха в мешок, и на торг. Поторговать надо, присмотреться. И не заметил даже, как какой-то лихой человек мешок сзади ножом острым порезал. Потом уж почувствовал – легковат мешок-то стал. Глядь, а в нем дыра прорезана, и мехов половины нет. Расстроился было, но потом плюнул – наука впредь будет. Это не Хлынов и даже не Нижний.
Остатки мехов еще до полудня продал, пошел за новой партией.
Только когда второй раз на торг отправился, гребца с собой взял. Тот и шел сзади вплотную, посматривая за людьми.
С купцами-торговцами Мишаня знакомство свел, узнал цены на товары да на каком торгу что лучше берут.
За три дня распродал товар Мишаня, потому как немного брал. К тому же осень уже, меха хорошо покупают – даже пожалел Мишаня, что взял мало. И цена на товар в Москве выше была, Мишаня затраты сам-три окупил.
Засыпая, подумал: «Пойду назад, в Хлынов – товары по дороге в Нижнем куплю, там дешевле».
Только утром ситуация переменилась – на судно вернулся Костя с воинами.
– Товар продал?
– Успел.
– Тогда сейчас же назад и отправляемся.
Так и отчалили, едва поесть успев.
Команда расслабилась, благо – все время вниз по течению. Гребцы от нечего делать играли в кости, травили смешные истории. И в Нижний, на торг, Костя зайти не дал – срочно в Хлынов надо! «Хм, срочно ему! А по Ветлуге, Вые против течения идти – не разгонишься», – досадовал Мишаня.
В Хлынове, едва к пристани пришвартовались, Костя с воинами убежал сразу. И Мишаня домой пошел, отпустив команду. Нового товара не было, потому – о новом плавании думать надобно.
Поутру и Павел кстати пришел, да хмурый.
Михаил попытался расспросами вывести старшего товарища из мрачного состояния:
– Ты чего смурной, Павел? Никак жена из плавания встретила неприветливо?
– Хуже.
– Да? Рассказывай! – Михаил посерьезнел.
– Пока мы в плавании были, кто-то вдов обокрал. Ну ты знаешь – я семьям погибших их доли от-носил.
– Не может быть! – огорчился Михаил. – Что – у всех сразу деньги украли?
– Нет, у двоих только – у жен Спиридона и Поликарпа.
– У двоих – это плохо.
– Даже если бы у одной – разве лучше?
– Сам рассуди, Павел. У одной вполне случайно быть могло. Ну, скажем, женщина растяпа, деньги на видном месте оставила, а сама к соседке ушла. Или хуже того – да ты ведь женщин знаешь – о богатстве всей округе языком своим могла растрезвонить. Вот лихие люди и наведались к вдовушке. А ограблений – два, стало быть – не случайность это.
– У какого же злыдня рука поднялась вдову обокрасть, сирот малых без денег оставить, на голодную смерть?
– Не причитай! Немного денег я им дам, с голода не опухнут. Кто-то по указке поработал.
– Гребцов сразу исключить можно – они с нами на ушкуе в плавании были и злодейство такое сотворить никак не могли.
– Это понятно. Другое скажи – ты никому не говорил, куда деньги разносил?
– Никому – вот тебе крест! – Павел перекрестился.
– И за тобой никто не следил?
– Вроде нет, – неуверенно ответил Павел. – Да что я – оглядывался, что ли? Шел себе да шел.
– Вот ведь странная вещь. Я так даже и не знаю, где Спиридон и Поликарп жили. Где избы их – знал ты, деньги разносил тоже ты.
– Помилуй бог, Михаил?! Неужто ты меня в лихоимстве подозреваешь?
– Окстись, Павел! И тени сомнения нет: ведь я тебя уже несколько лет знаю и ни разу в честности твоей не усомнился.
– Тогда клонишь к чему, что-то я в толк не возьму.
– Думаю – за тобой следил кто-то, вот и вызнал, где вдовы живут, и где деньги.
– Вот супостаты, креста на них нет! И что же теперь делать?
Мишаня задумался.
– Если тати за тобой ходили, значит, знают все четыре избы, где вдовы живут. У двоих деньги забрали. Стало быть – к двоим еще придут. Так?
– Получается – так.
– Тогда у нас есть шанс поймать злодеев.
– Это как же?
– Павел, ты чего тугодум такой? Да сделаем засаду в этих двух домах. О том никому не говори. Ты мне покажи эти две избы, где вдов еще не ограбили, познакомь с хозяйками. Вечером, чтобы соседи не заметили, мы в избы к ним придем, будем грабителей поджидать.
– Может, они и не придут вовсе?
– Этого никто наперед не знает. Возьму с собой Савву и…
– Илью возьми. Силен мужик, как медведь.
– Значит, и Илью.
Прошли Михаил с Павлом по вдовьим избам. Подошли к избе вдовы Прохора. Познакомился купец с хозяйкой, объяснил положение, попросился переночевать.
– А что соседи скажут? Что не успел муж сгинуть, сороковины не справили, а я в избу чужих мужиков приваживаю?
– Мы вечером придем, незаметно. Соседям не говори ничего.
Как стемнело, пришел Михаил с Ильей и Саввой к избе. Савву на крышу сарая определил, оттуда под наблюдением весь двор держать сможет. А Илью – на задний двор. Неизвестно, откуда разбойники появятся и как уходить будут, потому надо перекрыть все пути к бегству. Конечно, еще неизвестно, появятся ли они этой ночью, но Мишаня интуицией, прямо-таки печенкой чувствовал – не откажутся лихие люди от легких денег. У пьяного в ночном переулке отберут медяк – и то довольны. А тут не медь – серебро, и не одна монета.
Сам Мишаня в избу зашел. Вдова с детьми в другой половине спать улеглась.
Купец чутко прислушивался к ночной тишине. Час за часом томительно тянулись, вот уже и первые петухи прокричали, потом – вторые. Светать начало. Не пришли незваные гости, обманулся Мишаня в своих ожиданиях. А может – взяли деньги и залегли на дно, затихарились и не придут больше?
Мишаня потихоньку, чтобы не разбудить хозяйку, вышел из избы во двор. Свистнул тихонько своим помощникам, выскользнули они из калитки неслышно и ушли – как и не было.
Прощаясь, Мишаня сказал обоим:
– Отсыпайтесь, а в ночь опять сюда придем.
И сам пошел спать – после бессонной ночи голова тяжелая была. Казалось, только-только подушки коснулся, а уже Лиза за плечо трясет:
– Хозяин, к тебе гость. Пущать?
А в окно солнце бьет, время за полдень.
– Кого еще принесла нелегкая?
– Да Павел же! Я ему говорила – спит хозяин, а он – «пусти» да «пусти».
– Зови тогда.
Мишаня зевнул, встал с постели. Не встречают гостя лежа – за неуважение сочтет.
Вошел Павел.
– Здрав буди, Михаил! Ты ноне ночью в чьей избе был?
– В избе вдовы Прохора, как и договаривались. А что?
– А то, что с утра прибежала Марфа, вдова Ефима – вся в слезах, голосит, от страха трясется – насилу успокоил ее. Уж после полуночи дверь у нее сломали, в избу разбойники вломились, нож к горлу приставили, пообещали убить, если деньги не отдаст. Застращали ее, за малых деток вдова испугалась, деньги из-под пола достала и отдала.
– Проклятье! Как будто сам дьявол разбойникам помогает! Мы в одном месте их поджидаем, а они тем временем в другом свое черное дело творят! Да ты сядь, Павел, чего стоишь?
Павел присел на скамью.
– Знаешь, Михаил, о чем я думаю?
– Скажи!
– Охрану тебе в твой дом надо. Сам посуди: ценности у тебя большие, ты часто отлучаешься по делам, а то и в плавание уходишь. Кто деньги защитит? Дед с бабкой стары, Лиза – девица, какой с нее спрос? К Косте идти надо, пусть двух воинов выделит – соблазна в дом забраться у разбойников меньше будет.
Михаил задумался.
– А что, верно говоришь – охрана нужна. Только с воинами – перебор. Не будут же они целыми днями напролет в доме у меня торчать? У них служба есть, семьи свои. Стало быть, смена им нужна. Глаз, ушей и языков лишних много получается, опять-таки – для соседей наглядно. Ладно, за совет спасибо, Павел. Думать буду.
Михаил поднял крышку сундука, отсчитал деньги:
– Возьми, тут тридцать серебряных монет. Дай по десять каждой вдове, что пострадала от татей. Только будь осторожен, оглядывайся – не идет ли кто следом.
А сам Михаил извозчика нанял и в Чижи отправился, к увечному воину Митрофану, что в свое время учил его пользоваться кистенем, ножом и саблей. Для боя он негож: левая рука после ранения усохла и щит держать не могла, а для охраны дома вполне сгодится. Уговорил его пожить неделю-другую у себя да еще кого-нибудь из старых бойцов привести.
К вечеру заявились в дом Митрофан с товарищем своим Титом. Оба с оружием пришли: Митрофан с ножом и саблей, а Тит – с арбалетом. Пока у Михаила коня не было, и конюшня стояла свободной, поселил он старых воинов в ней – чисто, сухо, тепло.
Оставив дом на охранников, Михаил, зайдя за Саввой и Ильей, снова в избу погибшего Прохора отправился.
Расположились, как вчера, и стали поджидать татей. Ночью тихо в избе, темно, и в ожидании время тянулось медленно.
Внезапно внимание Михаила насторожил какой-то посторонний звук со двора – веточка ли под неосторожной ногой хрустнула? Глаза к темноте уже привыкли, и в избе Мишаня ориентировался свободно. Он метнулся к стене, встал за притолоку двери, кистень в ладонь положил и, затаив дыхание, с бьющимся сердцем стал ждать.
Заскрежетало, заскребло что-то. Присмотрелся Мишаня – в щели между дверью и коробкой показался кончик ножа. Неизвестный явно пытался ножом отбросить запор.
Кончик ножа вверх пошел, вниз, уперся в крючок. Раз! – И крючок, тихо звякнув, откинулся.
Дверь распахнулась, и в свете луны Михаил увидел в дверном проеме две мужские фигуры. Немедля, потому как у одного в руке сверкнул нож, Михаил ударил ближайшего к себе кистенем по голове.
Даже не вскрикнув, разбойник повалился назад. Второй и сообразить ничего не успел. Коротко свистнула стрела, угодив татю в спину. И упал тать, пуская кровавую пену изо рта.
Михаил, засунув грузик кистеня в рукав, нагнулся и взял нож в руку. В голове лихорадочно пронеслось: «Сколько разбойников? Два? Три?»
Он осторожно вышел из избы. Вроде никого. С крыши сарая раздался шепот Саввы:
– Их двое было, не стерегись.
– Тьфу ты! – сплюнул Мишаня. Не предупредил ни Савву, ни Илью заранее, что хотя бы одного надо в живых оставить. Теперь некого расспросить с пристрастием – кто надоумил вдов грабить и где деньги?
Заслышав разговор, с заднего двора подошел Илья.
– Чего тут у вас деется?
И только потом, через распахнутую дверь, тела на пороге заметил.
– Эх, жалко – не мне в руки попались.
Савва спрыгнул с сарая, и все трое подошли к телам. Савва наклонился к разбойникам.
– Этот готов уже! – и, с силой выдернув из спины стрелу, повернулся ко второму. – Хм, да он никак дышит!
Мишаня оживился. Оглушил он его кистенем или покалечил, но есть шанс поговорить. Только где? И труп убрать надо – ни к чему такие страхи вдове во дворе видеть. Михаил оглянулся по сторонам, но Илья и сам понял.
– Пойду убитого в овраг сброшу – есть неподалеку подходящий.
Легко подняв тело, он перекинул его через плечо и вышел со двора.
– Чего с этим делать? – спросил Савва. – Может – прирезать?
– И не думай! «Потрошить» будем!
Савва в испуге отшатнулся.
– Это что – кишки выпускать? Не, я не могу!
– Ты из меня злодея и кровопивца не делай! Поговорить с ним надо – кто надоумил на дело черное, остались ли сообщники и где деньги сиротские лежат?
– А… – с облегчением произнес Савва. – Здесь нельзя, как ты говоришь, «потрошить», очнется – орать начнет.
Михаил вытащил нож, который уже успел сунуть в ножны, отсек у грабителя рукав кафтана и запихал ему в рот. Расстегнув на разбойнике ремень, стянул им татю руки.
Тут распахнулась калитка. Савва вскинул лук.
– Я это, Илья, – успокоил его вошедший, – тело в овраг скинул. Глядишь – собаки бродячие сожрут, и следов не останется.
– Тогда бери вот этого и – ко мне домой, пока не рассвело.
Они осторожно закрыли за собой калитку и пошли по ночной улице. Михаил шагал впереди, за ним – Илья с бесчувственным телом на загорбке, замыкал шествие Савва.
Зашли во двор к Михаилу и прямо – к конюшне. А навстречу – встревоженный Митрофан с саблей наперевес, за ним – Тит с арбалетом.
– Свои, Михаил я.
– Чего тебя по ночам носит? Я думал – чужаки.
– И чужак есть. Принимай незваного гостя!
Татя занесли в конюшню и сбросили на землю. Он застонал, дернул руками.
– Должно, очухивается, – сказал Илья. – Свернуть бы ему шею, гниде!
– Успеешь еще. Вот что, Савва и Илья. Идите по домам, отоспитесь. О том, что ночью произошло – молчок!
– Нешто мы не понимаем!
Ушкуйники ушли.
– Чего с этим делать? – спросил Митрофан.
– Да ничего пока. Я тоже спать пойду. Почитай, вторую ночь без сна. Утречком наведаюсь, поговорить с ним надо.
Михаил ушел домой и, раздевшись, улегся в постель. Засыпая, подумал с удовлетворением: «Взяли гадов!»
Едва проснувшись и не завтракая, хотя Лиза и предлагала, он направился в конюшню.
Тать уже пришел в себя и сидел у стены, прислонившись к ней спиной. Лицо было в засохшей корке крови, нос деформирован и свернут набок.
«Чуть бы повыше – на палец, и посильнее, – сейчас тоже бы в овраге валялся, – подумал Мишка. – Стало быть – не судьба, повезло злодею».
Рядом с грабителем встали Митрофан с Титом.
– Значит, так, ублюдок. Я сейчас кляп изо рта вытащу, поговорим. Попробуешь крикнуть – сразу зарежем, – сказал Михаил. – Ты меня понял?
Тать кивнул. Это был мужик лет тридцати в видавшем виды кафтане. Митрофан вытащил нож, а Тит вынул кляп изо рта разбойника.
– Ты кто такой?
– Вторуша я, из Никулициной слободы.
– Чего в избу к вдове пошел?
– А то сам не знаешь – за деньгами!
Митрофан ногой пнул его в бок:
– Не дерзи!
Разбойник зло глянул на него из-под бровей.
– Кто тебе сказал, что у вдовы деньги есть?
– Не знаю. Со мной товарищ был – он знает.
Мишаня сделал Титу знак. Тот втолкнул кляп разбойнику в рот и ногой наступил на пах, придавив причинное место. Дернулся разбойник, заегозил по земле. На лбу пот выступил, глаза из орбит полезли.
Кляп вытащили. Разбойник тяжело дышал.
– Вопрос повторить?
– Скажу сам, только не мучайте.
– Чудак-человек! Мы тебе вопрос, ты нам – ответ. И никто тебя мучить не будет. Так я слушаю.
– Ватаман наш, Филька Косой, направил. К нему десять ден как человек пришел, шептались они долго. О чем – не слышал я. Только потом они ушли. А как Филька Косой вернулся, так и сказал сразу, что вскорости при больших деньгах будем. Избы сам нам показал. Ну, мы и забрали. Не обманул человек тот, деньги в избах в самом деле были.
– Как человека звали?
– Не знаю, думаю – и ватаман не знает.
– А где твоего Фильку Косого сыскать?
Разбойник Вторуша замолчал. Митрофан ему к горлу нож приставил.
– Зарезать?
– Погоди, Митрофан, успеешь.
– Товарищ твой ночью убит, сейчас небось его в овраге собаки жрут. Хочешь к нему?
Вторуша отчаянно замотал головой – к своему подельнику он явно не хотел. Одно дело – пытать и грабить слабых, другое – самому оказаться на их месте.
– Ну?
– На спуске к Вятке, за монастырем третий дом – его, Фильки. Сам он на дела не ходит, потому как правого глаза нет – в драке выбили. Людей у него и так хватает.
– И сколько же подручных?
– Кроме нас двоих еще шестеро.
Митрофан с Титом присвистнули. Большая шайка!
– Все с Филькой твоим живут?
– Нет. Когда сами к нему приходят, когда – он находит.
– Как он выглядит?
– Высокий, худой, правого глаза нет. Очень силен, в каждом сапоге по ножу.
Михаил сделал знак, Тит заткнул пленнику рот кляпом.
– Ты полежи пока, отдохни, – сказал Михаил, – а я проверю. Если соврал – пожалеешь.
Он отвел в сторону Митрофана.
– Глаз с него не спускать, чтобы не ушел да других не предупредил.
Во дворе Михаил остановился. «Так, надо все хорошо обдумать. Ниточка к разбойникам есть, и можно справиться самим, допустим – взять ушкуйников и нагрянуть к Фильке Косому. Скажет ватаман, где другие живут, – и их под корень. Не может Филька не сказать. А будет упираться – так железом каленым попытать. Только вот закавыка одна: на улице хватать не будешь – соседи стражу городскую позовут. И если в доме крик услышат – то же самое. Здесь как бы самим в подвал не угодить. Поди отмойся, коли самого в грабеже да злодействе обвинят.
Тогда Вторуше надо обязательно жизнь сохранить. Случись непредвиденное – свидетелем или соучастником будет. А может – пойти к Косте? Он или воинов своих даст, или подскажет, как лучше сделать. Опыта-то у меня нет, а дело серьезное».
Так и решил действовать.
Заявился к сотнику домой, поприветствовал старого знакомого с порога.
– О, Михаил! Садись. Что-то на тебе лица нет. Случилось чего?
И Мишаня рассказал ему обо всем: и о том, что вдов ограбили, и о засаде, и о пойманном разбойнике, и о Фильке Косом.
Посерьезнел Костя, выслушав.
– Непростое дело. Хорошо, что сам в него не полез. Про Фильку Косого слыхал: головорез отъявленный, по нему веревка давно плачет. Стражу городскую привлекать не стоит. Сразу вопросы возникнут – что за деньги, откуда… Мы сами справимся. Есть у меня десяток особо доверенных. Те что хочешь сделают, через любую охрану пройдут. Что для них Филька Косой? К вечеру, как смеркаться начнет, подходи ко мне – решим твою беду.
Мишаня домой ушел, да нервничал: за что ни возьмется, все из рук валится. Едва вечера дождался. И – бегом к Косте.
А у него в трапезной воинов полно. Одеты, как простолюдины, только у одного из-под ворота рубахи железо блеснуло. «Кольчуга под рубахой-то», – сообразил Мишаня.
– Вот он вам покажет, – показал на него Костя. – Живым Фильку спеленать и – ко мне его. Сопротивляться будет – помять немного дозволяю, но – тихо!
– Ножи у него в сапогах, и силен, как бык, – предупредил Михаил.
– И не таких пеленали, – фыркнул десятник.
Глядя на его фигуру, на пудовые кулаки, Мишаня ни на миг не усомнился в том, что так и будет.
Мишаня, десятник и трое воинов на телегу уселись, остальные воины сзади двинулись, да не скопом, а поодиночке.
Добрались до места.
После монастыря Мишаня отсчитал третий дом:
– Вот изба Фильки.
Однако подвода проехала еще немного.
Десятник, оставив одного воина у лошади, с остальными вернулся к избе.
– Ты здесь покуда подожди! – сказал десятник Михаилу.
Неслышными тенями перемахнули воины через забор. Ждал-ждал Мишаня, когда калитку откроют, – дождался. Распахнулась она, и вышел десятник. Крякнул, как утка, дважды.
Подъехала телега, из калитки вынесли здоровенный рулон и бросили на подводу.
– Садись! – десятник махнул рукой Михаилу и сам уселся на телегу.
А Филька как же?
– Да вот он! – хлопнул ладонью по свернутому ковру десятник.
Здорово! Все это время Мишаня у калитки простоял, а ни шума, ни вскрика не слышал.

Глава 8

Подвода заехала во двор к Косте. Переодетые воины шустро перенесли ковер с Филькой в подвал.
– Ты вот что, Михаил, – повернулся к нему Костя, – иди домой, отоспись по-человечески, успокойся. Дальше – уже наша забота.
– У меня разбойник дома, связанный, – его куда?
– С воинами на подводе поедешь, они заберут. И пусть слуги приберутся, чтобы следов никаких не осталось.
– Нет у меня слуг. Да и следов нет.
– Это ты зря! Я о слугах. Сторожа постоянного найми, а лучше – двух. Деньги у тебя есть, надо и о безопасности побеспокоиться. И приходи завтра вечером, думаю – тебе будет интересно.
– Еще как! Надо же узнать, кто Фильку с его шайкой на вдов навел.
Вышли воины с десятником и деловито уселись на подводу.
– Чего стоишь? Али пешком пойдешь?
Михаил пристроился на повозке сбоку – дорогу к дому показывал.
На стук подъехавшей телеги выскочили Митрофан и Тит. Михаил соскочил с телеги и встал рядом. Воины узнали старых служак, поздоровались уважительно, по плечам их похлопали, один даже обнялся с Митрофаном.
– Давно я тебя не видел, думал – на завалинке сидишь, кости под солнышком греешь, а ты, оказывается, при деле.
– Да вот, знакомый попросил дом стеречь.
– Так ты и служи у него, – хохотнул воин.
– Ладно, времени для разговоров нет, – веди, показывай своего пленника.
Митрофан взглянул на Михаила – тот кивнул.
Разбойника, не церемонясь, швырнули на повозку так, что он застонал.
– Заткнись, шпынь ненадобный, пока я тебе язык не отрезал, – с угрозой в голосе сказал десятник.
Телега с воинами и пленником уехала.
– Ну, взяли Фильку-то? – поинтересовались ветераны у Михаила.
– Взяли, только о том – никому ни слова. Подельники еще на свободе.
– Нешто мы не понимаем?
Михаил проспал остаток ночи, а днем решил заняться безопасностью дома. Поговорил с ветеранами, и когда те дали согласие, положил жалованье. Дежурить во дворе решили по очереди. Сутки – Митрофан, сутки – Тит. А для экстренного вызова дежурного охранника провели веревку из дома в конюшню, подвесив на конце ее колокольчик. Дернешь за веревку – колокольчик звонит, стало быть – нежелательный гость в доме или в лавке. А еще Михаил забор железный заказал кузнецу – в три пальца шириной. Это не крючок или деревянная задвижка, такой ножом не отодвинешь. Видел он прошлой ночью, как это легко делается.
В беготне и делах день быстро пролетел. Вечером Михаил снова к сотнику направился. Узнали его воины, провели в подвал. Михаил спускался осторожно – ступени крутые, подвал глубокий.
Спустился он и замер в удивлении. Это не просто подвал – тюрьма и пыточная одновременно. В дальнем углу, в полумраке – загородка из железа, в ней – люди. В центре высилась дыба, на ней с вывороченными назад руками висел Филька. Михаил хоть и не видел его никогда, однако узнал сразу же – по выбитому глазу, давшему разбойнику кличку.
В углу стол стоит, за ним, с пером в руке – подвой-ский, в черном судебном кафтане.
Перед дыбой Костя прохаживается. Увидел Мишаню – кивнул сурово, будто и знаком едва.
– А теперь давай, расскажи, Филька, что за человек к тебе приходил, о вдовьих деньгах рассказывал?
Подвойский зевнул, встал из-за стола, собрал бумаги.
– Так я, пожалуй, пойду, Костя? Полагаю, ничего нового я не услышу уже. А если что и будет, завтра продолжим.
Подвойский попрощался и вышел.
– Я тебя спросил, Филька, а ответа не слышу.
Костя махнул рукой, и воин, стоявший за дыбой, потянул за ручку ворот лебедки. Филька истошно заорал. Веревку ослабили. Мишке стало страшно: подвал темный, освещен только тремя чадящими факелами, посредине – дыба с дико орущим разбойником… Невольно он сделал шаг назад. Однако, как услышал ответ Фильки, приблизился.
– Из ушкуйников он – чернявый, высокий.
Вроде – знакомое описание, догадка у Мишани мелькнула.
– А шрам небольшой на шее, вот тут, – Мишка показал на левую сторону, – есть?
– Есть. Из невольников он, еще отметина от серьги на ухе. Свежая.
– Ты гляди, какой наблюдательный! – заметил Костя.
А Мишаня понял уже, о ком идет речь. Сам же гадину на груди пригрел, когда невольников бывших из жалости гребцами на ушкуе оставил. Был у него такой – Захарием звать.
– Костя, есть у меня такой гребец, из невольников бывших.
– На деньги товарищей погибших позарился, значит! Деньги-то мы уже нашли да сюда доставили, правда – не все. Остальные – у гребца твоего.
Стыдно Мишане за оплошность свою стало.
– С деньгами как теперь?
– А никак! Что воинами на меч взято – то трофей. А гребца твоего возьмем сейчас. В углу клетку видишь? То все подельники Филькины; всех ночью поймали, ни один не ушел. И наводчика твоего сейчас возьмем. Владимир!
Со ступенек сбежал воин.
– Бери пять человек и подводу. С купцом поедешь, привезете сюда человека, на которого он укажет.
– Будет исполнено, сотник!
Они уселись на уже знакомую подводу.
Сначала к Павлу приехали. Его изба недалеко от избы гребца была. Мишаня, зайдя в избу, слегка потряс за плечо уже заснувшего Павла:
– Паша, надо Захария вызвать из избы. Скажи – по делу. Изменник подлый, это он разбойников на избы вдовьи навел.
– Не может быть! – протирая глаза, изумился сонный Павел.
– Может! Сам слышал, как Филька – ватаман разбойничий, признался.
– Какая ему в этом корысть?
– Прямая! Ватаман часть денег ему отдавал.
– Ты гляди, змеюка подколодная! Мы его из Сарая, из неволи вызволили, а он – черной неблагодарностью в ответ?
– Ты же, как и я, не знаешь, кем он до неволи был. Может – разбойником?
– Верно. Ну, так я пошел?
– С богом!
Паша направился к недалекой избе гребцов. Воины – за ним. Трое избу окружили, двое по бокам двери встали.
Павел постучал в дверь.
– Кого нелегкая принесла? Ночь уже на дворе!
– Кормчий это, Павел. Пусть Захарий выйдет – дело есть.
Дверь открылась, и на крыльцо, позевывая и почесывая грудь, в одних подштанниках вышел Захарий.
– Спать уж…
Он не успел договорить. Один из воинов мягко тюкнул его по голове длинным и узким мешочком с песком. Захарий начал валиться на бок. Только упасть с крыльца он не успел. Воины подхватили его, засунули в рот приготовленный кляп и понесли к телеге. Все произошло за считаные мгновения.
Купец с подводы распорядился:
– Павел, ты в избу иди, завтра встретимся.
Вместе с воинами и Захарием на подводе вернулся Мишаня в пыточный подвал Костиного дома. Снесли в подвал и пленника – бросили перед дыбой.
– Этот к тебе приходил? – указал на Захария Костя.
– Этот. Из-за него я на дыбу и попал.
– Жизнь у тебя неправедная была, раньше или позже, но все равно здесь бы оказался.
Воин плеснул на Захария воды из деревянного ушата. Тот вздрогнул и открыл глаза.
– Доброй ночи, гость незваный! – усмехнулся Костя.
Воин вытащил у Захария кляп изо рта.
– Узнаешь купца? – Костя показал на Михаила.
Мутными глазами Захарий повел в сторону, увидел Мишаню. Узнал – в глазах страх и ненависть смешались.
– Что же ты, как змея подколодная? Купец тебе работу дал, крышу над головой – а ты? Ведь ты рядом со своими товарищами, кои сгибли безвременно, на одной скамейке за веслами сидел, кусок хлеба делил! А у вдов ушкуйников да детей-сирот деньги отобрал?
– Не я, не я это! – засучил ногами Захарий. – Оговор это, лжа! Он это, он все! – Захарий кивком головы показал на Фильку.
– Ты хоть перед смертью мужиком будь, – простонал Филька. – Сам же меня нашел да про деньги легкие нашептал.
– Деньги где? – Костя ногой наступил Захарию на живот.
– Не скажу! – брызнул слюной бывший невольник.
Костя кивнул головой. Воин взял со стола кувалду и ударил ею Захария по стопе. Послышался жуткий хруст. Захарий истошно заорал.
Мишаню замутило, голова пошла кругом. Как бы не упасть! Тогда посмешищем в глазах воинов станет. Но Костя вовремя заметил, подошел и, взяв за плечо, подвел к скамье у стола.
– Сядь, водички вот попей. Да не переживай ты так – не люди они. Достойные мужи жизнь свою отдали, из неволи выручая вот этих! Мусор это, хуже клопов!
– Да я ничего, я понимаю.
– Он понимает! Они сирот без денег оставили! Им что теперь – идти попрошайничать или голодной смертью помирать?
Захарий перестал кричать – выл тихонько. Костя снова подошел к нему.
– Где деньги, доля твоя?
– У Павла!
– Как у Павла? – у Мишани перехватило дыхание. Неужели и Павел изменник подлый? Кому же верить тогда?
– Я мешочек с деньгами у Павла под крыльцом спрятал, вторая доска сверху прибита плохо. Поднять ее если – там деньги.
У Мишани отлегло от души. Вот ведь гнида такая! Сам продал товарищей, так еще и кормчего хотел подставить. Расчет простой. Если обойдется все, деньги забрать незаметно можно и из Хлынова убираться. А случись, найдут – все подозрения на Павла лягут. А кого еще подозревать, когда он один по вдовам ходил, долю убитых разнося?
Костя подозвал воина, шепнул ему что-то на ухо. Тот сразу вышел.
– А как ты узнал, где вдовы живут? – пересохшим от переживания голосом спросил Михаил.
– Так дело нехитрое – за ним следом ходил. Он и не обернулся ни разу, меня не заметил. Только все это мелочь. Лодью бы сыскать, что с большими трофеями!
– Теперь уж не судьба, – заметил Костя. Он посмотрел на воина, кивнул. Тот подошел к лежащему Захарию, вытащил нож и резким ударом всадил его в сердце предателю. Бывший невольник дернулся и испустил дух.
– Свободу же приобрел, дурень! Жил бы да радовался! Сдох, как шелудивый пес! – сказал Костя и сплюнул на тело убитого.
По лестнице загромыхали сапоги – вернулся воин. В руке его был кожаный мешочек. Он положил его на стол, развязал. Тускло сверкнуло серебро.
– Порешить гада надо было сразу, и все дела! – неожиданно сказал Филька Косой. – Так нет же, пообещал еще денег! Говорил же отец мой – жадность погубит.
– Это точно!
Костя подошел к Михаилу.
– Иди домой спокойно. Осиное гнездо в городе уничтожено – во многом благодаря тебе. Долго Фильку поймать не могли, однако сколько веревочке ни виться, все равно конец будет. Приходи послезавтра на площадь, разбойников прилюдно казнить будут.
– Казнить?
– А чего их в темнице держать? Кормить их задарма – только деньги переводить. Они и так живыми лишнее ходят. И еще не забудь – через седмицу вече будет. Приходи обязательно. Будут воеводу выбирать да посадника городского. Глядишь – и твой голос не лишним окажется.
– Тогда обязательно буду!
Мишаня пришел домой и сразу завалился спать. И так уже большая часть ночи прошла, скоро первые петухи прокричат.
Спал до полудня, последние три ночи вымотали – колготными, суматошными оказались. А после полудня Павел пришел. Отсчитал Мишаня денег из сундука, по мешочкам рассыпал.
– Отнеси вдовам – кроме прохоровской. Я слово свое держу.
– Да воздаст тебе Бог многажды, Михаил! Только зачем от себя отрываешь – ведь деньги воины у разбойников сыскали!
– А то ты не знаешь, что ежели к воинам чего попало – назад не вернешь.
– Верно, – вздохнул Павел. – Так ведь с другой стороны, Костя – вроде как друг тебе.
– Дружба дружбой, а служба службой… Вот, сказывал он, что завтра разбойников на площади казнить будут. Придешь?
– Не по душе мне такие погляделки, уволь.
– Тогда еще скажу: через седмицу – вече. Костя сказывал, воеводу да посадника выбирать будут. Сентябрь на дворе, новый год начался.
– Все на вече пойдут, стало быть – и я тоже.
С утра Михаил на площадь пошел – посмотреть на казнь. Для воров, разбойников и грабителей мера наказания была одна – повешенье.
Виселица уже стояла на площади. Народ собирался на зрелище.
Михаил понимал, что без убийств в этом жестоком мире не обойтись. Но одно дело – убить врага в открытом бою, когда если не ты окажешься более опытным и удачливым, то противник тебя жизни лишит. И потому предстоящая экзекуция удовлетворения у него не вызывала. Он бы и не пошел на нее, но с другой стороны – лично причастен к поимке главаря и ликвидации всей разбойничьей шайки.
Вывели к эшафоту приговоренных. Подвойский зачитал судебный приговор. Затем священник счел молитву. Наступил решающий момент. Палач в черном колпаке на все лицо, с прорезями для глаз накинул на шею Фильки Косого веревку, подтянул узел и тут же ударом ноги выбил небольшую скамейку из-под его ног. Тело злодея задергалось в агонии, потом замерло со склоненной набок головой.
Толпа восторженно взревела, горожане заулю-люкали:
– Так этому аспиду и надо! – выкрикнула одна из женщин.
– Всех душегубов повесить! – требовали хлыновцы.
Михаил не стал смотреть, как будут казнить остальных – уж больно зрелище тягостное. Он пробился через гудящую толпу и пошел к дому.
Юная душа купца протестовала против только что увиденного: «Зачем собрались сюда зеваки? Что занятного в зрелище казни? Или нервы себе пощекотать захотелось?» Не понимал он сейчас этих людей.
Зашел в лавку. Лиза сидела в одиночестве. Понятно – весь народ на площади, тут не до покупок.
– Чем занимаешься?
– Книгу читаю – «Житие святых».
Мишаня удивился. Про книги он слышал, даже видел в церкви – Библию. Но чтобы вот так читали?
– Интересно?
– Очень!
– А взяла где?
– На Слободском спуске лавка есть, где пергаментом, бумагой и чернилами торгуют. Так там и книги есть. Вот – на жалованье купила.
– Не жалко на книги деньги тратить? Другие девушки в твоем возрасте одежду покупают, платки да украшения.
– То – они. Они свободные, а я – холопка невольная, – вздохнула Лиза. – Ты ведь меня купил – забыл?
Не забыл Мишаня, но ему как-то и в голову не приходило, что девушка тяготится своим положением. Крыша над головой есть, одета и обута, сыта – ест то же самое, что и Мишаня с дедом и бабкой… Чего же еще желать?
– Коли так свободы желаешь, тогда я тебя отпускаю. Хочешь – вольную напишу, все честь по чести.
– Правда?!
– Разве я тебя обманывал когда?
Лиза вскочила, захлопала в ладоши. Такой веселой и радостной он ее еще не видел.
Михаил взял лист бумаги и написал «вольную». Мелким песком чернила присыпал, сдул, помахал бумагой в воздухе.
– Держи!
– Ой, спасибо! – запунцовела Лиза.
– И куда ты теперь пойдешь? Ты же вольная отныне.
– А разве нельзя дальше жить и работать у тебя? Мне ведь некуда идти.
– Да, женщине или девушке без семьи, без мужчины тяжело – не прожить. Оставайся! Чего тогда вольную просила, когда не изменилось ничего?
– Душа свободы просила. Одно дело – знать, что можешь идти, куда хочешь, и совсем другое – невольницей жить.
Мишаня в затылке поскреб:
– Верно.
– Вот что, хозяин! Товары кончаются, новые надобны.
– Гляди-ка, не успела свободу получить, как уже требовать научилась. Говорил мне дед: «Дашь бабе послабление – командовать начнет».
– Да у меня так – вырвалось. Сам на полки погляди.
Мишаня обвел глазами полки. И в самом деле – скудновато. Трофеи-то из Сарая есть, но деньги крутиться должны. Если в сундуке лежать будут – все равно закончатся, рано или поздно. В Нижний бы поехать, да через седмицу вече – Костя просил быть.
Решил Мишаня оставшиеся дни до вече с толком потратить – товар для продажи в Нижнем закупить. В прошлом разе хорошо разобрали игрушки из Дымковской слободы – глиняные, расписные: свистульки, коней да барынь. А после вече – сразу в плавание, похоже – в последний раз перед зимой. Через месяц-полтора снег ляжет, а недели через две и реки льдом скует. Тогда до весны ждать придется.
Всю неделю Мишаня закупал товары – не поленился, проехал с нанятой подводой по деревням, скупил меха. В Дымковской слободе побывал, благо – недалеко. Полвоза глиняных расписных поделок привез. Льна беленого у ткачих закупил. Его неплохо купцы берут, что к немцам через море плавают. Так и пролетело время в хлопотах.
Настал день вече. Колокол с утра зазвонил, собирая народ на площадь. Мишане вначале показалось, что весь город собрался. Площадь народом запружена – яблоку упасть негде. И все к помосту поближе жмутся, чтобы повиднее да послышнее было. Вот и старшина городская вышла степенно и важно, расселись на скамьях на помосте. Объявили, что в связи с окончанием срока полномочий необходимо избрать новую городскую и военную власть.
– Какие будут предложения?
Народ зашумел, стал выкрикивать разные фамилии. Чаще других и громче всех называли Костю Юрьева.
– Костю воеводой давай! – надрывался рядом с Мишаней мужичок.
Мишаня был удивлен. Ну ладно бы – воины кричали, они Юрьева знают. Но гражданский-то чего кричит? А потом как мелькнет догадка – подкупил, не иначе. Денег-то в походе добыл, есть на что голоса скупать. Правда, были голоса и за Якова Пугвина, и за Ивана Оникеева, и за Пахома Лазарева. Только они были в явном меньшинстве.
Выбрали все-таки Костю Юрьева. Старшина на помост пригласила вновь избранного воеводу.
Взошел Константин степенно, чай, не воин простой, а воинский начальник теперь. Присягу принес – служить городу и республике Вятской честно, не жалея живота и самой жизни для защиты от врагов.
Взревел народ радостно, а еще больше – когда Костя объявил, что ставит народу три бочки пива и бочку вина.
Кого стали избирать посадником, Мишаня и слушать не стал. Хотел к Косте пробиться, поздравить его с назначением земским воеводой, да не смог. Дружинники оттеснили толпу, образовав проход, и Юрьев быстро ушел.
Не знал тогда Михаил, что Юрьев будет служить вятчанам верой и правдой до 1486 года, а затем – изменит. Войско вятское в Устюг воевать пойдет, Костя – воеводой. Костя целиком и полностью на стороне Великого князя Московского был, а Устюг – владения московские. Устюг взять? Великий князь Московский Иван Третий разгневается, проиграть битву – вятичи не простят. Взяв топор, направился он с сыном Торопом в лес, да и утек, бросив войско. Явился в Сосновец, жители которого дали ему подводы и людей многих.
Великий князь вятского воеводу принял ласково, уделами пожаловал – были Косте даны города Дмитриев, Руза, Звенигород, а в 1504 году – еще и сельцо Таганинское.
Был у Кости пасынок – Васюк, умерший в плену у крымских татар в 1501 году, и судьбой которого Юрьев не интересовался. А вот сынок его внуками одарил: Афанасием Костяевым, ставшим впоследствии дьяком, и Осипом Костяевым, ставшим стрелецким головой.
Ближе к вечеру Мишаня направился было к Косте, да не пустили. У дома воины стояли на карауле, один из них Мишаню узнал.
– Никого не велено пущать, купец. Прости, приказ выполняю. У него сейчас пир, вся старшина собралась. Завтра приходи.
Возвратился Мишаня домой несолоно хлебавши. А и пусть, небось Костя и без Михайловых поздравлений обойдется. И так Мишаня целую неделю вече ждал, хотя в плавание мог уйти еще три дня назад, а сейчас каждый день дорог. Потому как зима на носу. Однако до Нижнего не так и далеко, путь многажды хоженый, известный, потому Мишаня и не волновался особо.
Предупрежденный еще вчера Павел уже ждал на причале. Гребцы перекладывали товар поудобнее – как всегда перед плаванием.
Мишаня поздоровался с кормчим уважительно, за руку, да на ушкуй оба взошли. И в путь. Ветер попутный, не студеный. «Кончилось лето, – с сожалением подумал Михаил, – опять кафтаны надевать, а потом тулупы да валенки».
Зимой жизнь почти замирала. Крестьянам делать нечего – поля под снегом, у купцов обозы санные редкие. А много ли на сани погрузишь? Это же не судно. И опаснее намного – не дремлют тати лесные. Власть-то законная, почитай, в двадцати верстах от любого города заканчивается. А дальше – как повезет.
Они добрались до Пижмы. Затем – переволок, вниз по Вые, Ветлуге… Снега еще нигде не было, но по ночам уже зябко. Почти всей командой у костра грелись. Днем еще куда ни шло, замерзнут – за весла. Через время жарко становится, кафтаны поскидывают, а там – и рубахи. В одном исподнем гребут.
Добрались до Нижнего. Ярмарка уже не работала, но торг остался. Не так быстро, как хотелось бы, но товары Мишаня продал и на обратный путь загрузился. Тканей разных загрузил почти на половину ушкуя, три десятка криц железных. Зимой от морозов даже болота замерзают, негде кузнецам плохонькое болотное железо взять, вот и пойдут крицы за милую душу. Товар хоть и тяжелый, зато не испортится.
Просел ушкуй от железа, а Мишане в радость, не пустым возвращается. По Волге вниз хорошо идти – течение попутное, а дальше все вверх да вверх – что по Ветлуге, что по Вые, что по Вятке.
Переволок чудом прошли. Опасались уже купцы плавать, по утрам в ручьях у берега тоненький ледок похрустывал. Перетащили козаки ушкуй лошадьми, выпрягли, за расчетом подошли.
– Повезло тебе, купец. Все, твое судно – последнее, теперь уж до весны.
Обрадовался Мишаня – ушкуй-то уже в Пижме покачивается. До дома – седмица пути.
Переночевали у переволока, а утром выпал снег. Сначала дождик пошел, потом снежинки появились, а потом уж и снег повалил – мокрый, тяжелый. На бортах лед нарастать стал. Водяные брызги, попадая на борта, быстро замерзали. Гребцы топорами лед сбивали, потом на весла садились и снова лед скалывали. Тяжелой дорога домой оказалась, все из сил повыбивались.
На следующей стоянке от холода пальцы на руках не гнулись, рукавицы от воды промокали моментально и не грели. Едва костер смогли развести, потому как валежник тоже промок.
Костер все-таки развели, полив хворост льняным маслом из светильника. Пока дежурный поставил треногу над костром да вскипятил воду в котле, чтобы похлебку сварить, ушкуйники забылись тяжелым сном. И до Хлынова-то оставалось всего верст тридцать с небольшим, а вот попробуй, пройди их на судне! Хорошо еще, что Павел знал все стоянки на берегу. Хоть земля чуть снегом припорошена была, а пришвартовался точно. Это ведь не новое место для ночлега обустраивать – кустарник вырубать, жерди для полога искать.
Когда похлебка была готова, Павел с дежурным едва людей растолкали.
– Вставайте, хоть поешьте – согреетесь. Голодный всегда мерзнет пуще.
Поели, наскоро на жерди холстину толстую набросили, образовав нечто вроде полога, чтобы снежок сверху не падал. Под полог – еще одну холстину, да и завалились все рядком.
Мишаня по нужде подальше за кусты отошел. И усталость да холод сыграли с ним роковую роль. Утратил бдительность Мишаня, на снег не смотрел, ничего вокруг себя не слышал, одна мысль была – быстрей под полог и – спать. Однако когда гашник на штанах затягивать стал, дошло: след чужой! И запах – пота, чеснока. Дернулся было Мишаня в сторону, к костру, да рот раскрыть не успел, как на голову обрушился тяжелый удар, и земля ушла из-под ног.
В себя пришел быстро – да толку? Во рту – кляп, руки за спиной связаны, и эти двое мужиков Мишаню за руки волокут куда-то, только ноги по кочкам бьются. Мишаня дергаться не стал – даже виду не подал, что в себя пришел. Надо сначала понять, кто это такие и чего они хотят. А пока Мишаня прикидывается, что без сознания, глядишь – и проговорятся нападавшие. А то вопросов сразу много возникло. Одного его похитители похитили или и остальную команду? Кто эти люди? Если бы убить хотели, пырнули бы его ножом сзади. Стало быть, цель у них другая.
Мысли в голове ворочались тяжело, голова после удара была каменной и болела.
– Надо было, Иван, дежурного по голове шандарахнуть, да всех и вязать, пока сонные. А ты – «давай хоть одного возьмем!» Чего он стоит-то? Красная цена – два рубля.
– Ишь ты, два рубля ему не деньги? У тебя что – кошель от монет пухнет? Тащи, дурень! Недолго осталось. Ты его, случаем, не убил?
– Не, у меня опыт. Вскоре в себя прийти должен.
– А то будет дурачком, кому его продашь?
Мишаню подтащили к землянке – вырытой в земле яме, накрытой сверху жердями и присыпанной землей. Вместо двери – полог из бычьей шкуры. Полог откинули, затащили Михаила в землянку, положили на землю. Не швырнули, а положили, хоть и не очень бережно.
– Ну, пошли, костерок разведем, погреемся. Ноне хорошо получилось – двоих взяли, а завтра с утречка и лодья пойдет.
– Если лед на реке не встанет.
– Типун тебе на язык.
Полог закрыли, в землянке наступила темень.
Недалеко послышалось движение. Мишаня замычал, дернул ногами, попробовал пошевелить руками – вдруг веревка ослабнет. Нет, хорошо связали, супостаты.
Перекатившись, к Мишане приблизился второй пленник.
– Ты кто? – шепнул он на ухо.
Мишаня замычал в ответ.
– Ага, кляп мешает. Повернись на спину, а голову ко мне поверни.
Мишаня перевернулся с бока на спину, повернул в сторону голову и ощутил на своей щеке чужое дыхание. Незнакомец зубами ухватился за кляп и вытащил его из Мишкиного рта. Мишаня с наслаждением вдохнул через рот воздух – полной грудью, почувствовал на языке противный привкус тряпки и с отвращением сплюнул.
– Спасибо. Меня Михаилом звать, из Хлынова я. Гребец с ушкуя, – решил он слегка приврать.
– А я Тихон, тоже вятский, из Кукарки – слобода такая, может, слыхал?
– Слыхал. Кто нас в плен взял-то?
– Не знаю, я тут с ночи.
– Так и сейчас ночь. Пока меня тащили, слышал я вполуха – лодью какую-то ждут.
– Плохо. Кинут нас на лодью – и на Казань, там в рабство продадут.
У Мишани сразу в мозгу картинка сложилась – не зря один из татей про два рубля говорил, именно столько на невольничьем рынке за невольников дают. Ничего кошмарнее Михаил представить себе не мог. К татарам только попади – там и сгинешь. Вот ведь идиотизм: недалеко, в бочажке, лодья с трофеями лежит, где злато-серебро в сундуках. Его, Михаила, богатство. А его за два рубля продать хотят!
Надо что-то придумывать. Если завтра на лодью попадет, там и охраны побольше будет, и колодку деревянную на шею и руки надеть могут. Видел уже Мишаня такие, с ней не убежишь. Значит – думать надо сейчас, до прихода лодьи. Сколько ночного времени осталось? Михаил даже приблизительно сказать не мог.
– Тихон, ты не уснул еще?
– Нет.
– Веревку на руках перегрызть мне сможешь?
– Убежать хочешь?
– А ты разве – нет? Или рабом в услужении у татар помучиться хочешь?
– Сейчас попробую. Повернись ко мне спиной.
Тихон согнулся и, лежа на боку, стал грызть зубами веревку, стягивающую руки Мишане. Пару раз он довольно сильно прихватил зубами кожу на руке.
Жилу за жилой, но понемногу Тихон грыз пеньковую веревку. Периодически он отдыхал и отплевывался от размочаленной пеньки.
Сколько прошло времени? Мишаня даже предположить не мог, боялся лишь – не успеют они к утру.
Наконец веревка ослабла. Мишаня пошевелил руками, напрягся. Подточенная веревка лопнула. Мишаня распрямил руки, размял затекшие запястья.
– Повернись, Тихон, я попробую тебя развязать.
Пояса с ножом на Мишане не было – видно, сняли, когда он без сознания был. Мишаня на ощупь нашел узел и стал пытаться развязать его, помогая себе зубами. С трудом, но он сумел развязать и снять веревку. Тихон тоже стал растирать затекшие и онемевшие руки.
– Что дальше делать будем? – прошептал Тихон.
– Погоди, соображу.
Мишаня начал себя ощупывать, и руки его сразу наткнулись на грузик кистеня в рукаве. Удача неслыханная! Пояс с ножом сняли, а дальше обыскать не удосужились. Эх, нож бы засапожный в голенище сапога! Да об этом можно только мечтать!
Насколько Михаил понял, татей двое. Как бы одного отвлечь, к себе позвать? Если сразу двое нападут, да еще и с оружием, тяжело отбиться будет. Кистень – не сабля и не топор боевой. Но все-таки попробовать надо.
Михаил стащил с себя кафтан, подполз к пологу и заглянул в щель. В десяти аршинах от землянки сидели на корточках оба татя, перед ними – костерок с висящим над ним котлом. Небо слева едва заметно светлело. Знать, до рассвета недалеко.
Один из татей помешивал ложкой в котелке, второй клевал носом. На рассвете больше всего спать хочется, это Мишка по себе знал.
– Делаем так, – шепнул в ухо Тихону Мишаня. – Тихонько выползаем и – к костру. Там их двое всего. Один носом клюет. Я ударю его кистенем, а ты бросишь во второго мой кафтан – он от неожиданности рукой прикрыться попытается. Так оружие хватай, какое увидишь – топор там или дубинку – и бей. Ведь должно же у них оружие быть, коли они разбойники.
– А может, попробуем выползти и – в сторону, так и уйдем?
– Не получится. Морозец легкий, снежок лежит. Любая ветка под ногами хрустнет – и мы раскрыты. А на снегу следы хорошо видны, догонят быстро.
– Боюсь я!
– Рассветет вскорости, лодья придет, – напомнил Михаил. – Вдохни глубоко, и выползаем. Сразу не вскакивай, не ори и не топочи. Как можно ближе подползти надо. Между землянкой и разбойниками – костер, потому они нас сразу не увидят. Надо решиться, хоть и страшно. Или сейчас, или никогда!
Михаил приподнял полог и выскользнул ящерицей из землянки. За ним – Тихон, в руках – кафтан Мишанин. Поползли оба: Мишаня впереди, Тихон – чуть левее и приотстав.
Все ближе костер… Уже три аршина осталось, как один из татей почувствовал что-то, насторожился, голову от котелка поднял.
Мишаня приподнялся, а потом, как пружиной подброшенный, вскочил, прыгнул вперед и со всей силы влепил грузик кистеня в лицо разбойнику, вложив в бросок всю свою силу, всю ярость.
Разбойник упал на спину, раскинув руки. Добивать – если он жив остался – было некогда.
Второй тать от шума проснулся, приподниматься начал, хлопая ничего не понимающими глазами. А в голову ему уже кистень летел. Да незадача вышла – не рассчитал Мишаня дистанции, коротковат оказался тонкий кожаный ремешок. Ударился он о голову татя слегка и тут же назад отскочил. Но в это время Тихон кафтан Мишанин татю в лицо бросил. Слегка оглушенный тать руки перед собой поднял и с перепугу заорал.
Краем глаза Мишаня справа от себя блеск заметил. Голову повернул – топор, обычный, плотницкий. Только схватил его, только разогнулся, а мужик уже на него летит в прыжке. И времени ни уклониться, ни ударить в ответ у Мишани нет.
Тать всем телом в Мишаню ударил. Упали оба – мужик сверху.
От удара спиной о землю у Мишани дыхание перехватило, и он топор из руки выпустил. В это время разбойник схватил Мишаню за горло. От удара о землю Мишане и так дышать было нечем, а тут еще и мужик душит. И кистенем не ударишь – замаха нет.
В глазах у Михаила уже радужные пятна появились, как вдруг мужик хватку ослабил, а сам обмяк. Мишаня вдохнул воздух раз, другой и, зажав в кулаке грузик кистеня, ударил им татя в висок и столкнул его с себя. Приподнявшись, увидел, что рядом, держа дубинку в руке, стоит Тихон.
– Это… ты… его? – спросил Мишаня, едва переведя дух.
Однако Тихон, выронив из рук дубинку, весь затрясся.
– Ты чего?
– Я человека убил! – а сам чуть не плачет.
– Какой же это человек – разбойник он! Его место – на суку висеть, на веревке. Не ты на него напал, а он тебя в полон взял, в рабство продать хотел.
– Кровь теперь на мне, – заныл Тихон, – как же я теперь в монастырь?
– Отмолишь сей грех. Кончай сопли пускать, рассветет скоро. Уходить нам надо. Где мой кафтан?
Кинулись они искать его, а от кафтана одни обгорелые лохмотья остались. Тать его от себя в костер отбросил, он и сгорел.
Мишаня прикинул, кто из разбойников с ним телосложением схож. Оказалось – первый, что в котле ложкой мешал и которому Михаил кистенем в лицо попал. Он дернул за рукав все еще продолжавшего раскаиваться в убийстве разбойника Тихона:
– Помоги зипун с него стянуть!
– Никак не можно, я не разбойник!
– А до Хлынова я в одной рубахе пойду? – обозлился Михаил.
Вдвоем они стянули с разбойника зипун, и Мишаня надел его на себя. Пришелся он ему впору: сразу тепло стало, только пахло от зипуна противно. Он всмотрелся в того, с кого только что снял верхнюю одежду. Лицо у разбойника – кровавая каша, и он не дышит. Мишаня ко второму разбойнику подошел. На нем пояс Михайлов, с ножом. Перевернул Мишка его, чтобы пояс расстегнуть, а тот застонал. Не сдох, мразь!
– Добить надо гада!
– Ты что, нельзя – богомерзкое дело! Ведь сказано в Священном Писании – не убий!
– К нему это не относится. Ты лучше вот что – обойди вокруг землянки, отступя саженей двадцать. На снегу следы должны быть, как меня волокли. Найди их – по ним назад пойдем.
Тихон исправно пошел искать следы. Михаил же снял с татя свой пояс и подпоясался им. Неохота было руки марать, однако Митрофан учил его в свое время – не оставляй врага за спиной недобитым!
Мишка рубанул татя топором по голове и отвернулся. Вытер лезвие топора снежком, топорище за пояс заткнул. Все-таки это оружие посерьезнее, чем нож.
Издалека Тихон крикнул:
– Нашел!
– Ты чего на весь лес орешь? А если лодья рядом?
– Прости!
Следы и в самом деле были от волочения Мишани, и рядом – две цепочки следов от сапог разбойников.
– Идем! Еще не рассвело. Мой ушкуй уйти без меня не должен. Если недалеко – успеем.
Мишаня шел по следу, Тихон держался сзади.
– Ты чего в монастырь собрался?
– В послушники.
– Монахом хочешь стать?
– Хочу.
Удивился Мишаня, но говорить ничего не стал. Выбирать в жизни дорогу – дело личное. Мишане вот торговать нравится, а кому-то – Богу служить. Каждому – свое.
Солнце так и не показалось из-за низких туч. Стало просто светать, а светило за тучами едва угадывалось. Мишаня ускорил шаг. Павел вставал рано – поднимал команду. Его наверняка хватились, и теперь в растерянности – куда делся. Поискать должны бы. Особые надежды Михаил на Савву возлагал – все-таки охотник бывший, следы должен уметь читать. Навстречу выйти должны, обнаружив чужие следы и пропажу хозяина.
Мишаня аж зипун расстегнул. Следы, по которым они шли, вели параллельно берегу реки – саженях в ста, потом вправо свернули, к стоянке.
Михаил не выдержал – побежал. Выскочил на полянку, а она пуста. Михаил своим глазам не поверил. Может быть, это не его стоянка, где стоял ушкуй – другая? Нет – вот жерди, на которые полог вешали, вот дерево с раздвоенным стволом, за ствол которого канатом ушкуй ошвартовывали. Свежее, еще горячее кострище, на котором утром готовили похлебку.
Михаил кинулся к воде и увидел, как вдали уходит за поворот его ушкуй. Слишком долго он на нем плавал, чтобы не узнать даже на таком расстоянии. И даже силуэт кормчего узнал.
Сложив ладони рупором, Михаил в отчаянии закричал:
– Павел!
Но было уже поздно – ушкуй скрылся.
Мишаню охватило отчаяние. Он так надеялся, что ему навстречу выйдут ушкуйники, в крайнем случае – они его подождут. Ушли!
Сзади подошел Тихон, обнял за плечи.
– Не расстраивайся, значит – так Господу угодно. А в уныние впадать – грех!
– Иди ты со своими проповедями! Сколько я тебя в землянке уговаривал! Навалились бы шустрее – сейчас бы на судне к Хлынову плыли.
– Эка беда! Главное – сами живы и на свободе. А Хлынов никуда не денется, мы до него пешком дойдем. Если мешкать не станем – после полудня на месте будем. А то, может, и раньше, – хитро улыбнулся Тихон.
Посовещавшись, решили вдоль берега идти, чтобы не плутать. Если реки держаться, хоть и попетлять придется, согласно ее изгибам, все равно к берегу выйдем.
Мишаня с сожалением вспомнил о котелке с варевом на разбойничьем костре. Знать бы, что к ушкую не поспеют, так хотя бы поели. На сытое брюхо шагается лучше, веселее.
Они двинулись вперед, однако Мишаня от реки удалился саженей на полста. Отсюда и реку видно, и спрятаться быстро можно, если судно чужое заметят. Михаил ведь помнил слова Ивана-разбойника о лодье.
Тихон сзади шел, по следам Михаила, подобрав на стоянке жердь и пользуясь ею, как посохом.
Оглянувшись, Михаил засмеялся.
– Ты чего?
– Тебе бы рясу – вылитый монах.
– Что смешного в том, что я монахом стать хочу?
– Ничего, да только у тебя постное лицо.
Михаил погрузился в раздумья. Что в плен его взяли – сам виноват. Осторожнее быть надо. Понятно – устал, и рядом – стоянка с ушкуйниками. Почувствовал себя в безопасности, расслабился, и тут же получил урок. Вроде не маленький – пятнадцать лет уже, а попал, как кур в ощип. Другое беспокоило – почему Павел ушкуй увел? Видел, конечно, Михаил воду, поверх водной глади – шуга – снег со льдом, как каша. Вероятно, Павел испугался, что реку льдом скует. Только ведь если лед встанет, то пока тонкий, непрочный. Плыть по нему будет тяжело, однако и Хлынов рядом.
В голове мелькнуло подозрение: «А не Павла ли это проделки?» Вроде все не в его пользу говорит.
Похитили со стоянки одного Михаила, но это еще не факт, вполне могла быть случайность. Мог бы отлучиться в кустики и другой ушкуйник. Но! Павел увел ушкуй со стоянки утром, и только он знает, где затоплена лодья с ценностями. Выходит, ему на руку, если Михаил пропадет. Пройдет годик-два, а там и ценности поднять можно.
Разум упорно цеплялся за противоречия – за Павла и против, но сердцем Мишаня не хотел верить в такую подлость Павла. Не похож он на мерзавца. К тому же Михаил уже подозревал Павла один раз, когда он разнес долю убитых вдовам, и их ограбили.
Павел оказался вовсе ни при чем, сыскался истинный виновник. Однако же червь сомнения уже закрался в душу и точил ее. Михаил слишком задумался и шел, механически переставляя ноги, и только тычок в спину вернул его к действительности. Это шедший сзади Тихон ткнул его своим импровизированным посохом.
– Судно на реке.
– Ложись.
– Зачем?
– Ложись, дурень! Ты что, хочешь, чтобы нас увидели? А вдруг это та лодья, которую разбойники ждали?
Михаил и Тихон рухнули на землю.
Сверху по течению спускалась лодья. Видно, что плавание давалось нелегко. Борта лодьи в наледи, лед даже на веслах. Тяжелый и широкий корпус едва идет среди шуги. Та ли это лодья – разбойничья, или другая, но Мишаня решил не рисковать. По-любому корабельщиков на лодье человек десять-двенадцать, от всех не отобьешься.
Пока лежали, ожидая прохода лодьи, замерзли.
– Сейчас бы сбитня горячего, – мечтательно сказал Тихон.
– А к сбитню – курочку жареную, пряженцев с грибами, – подначил его Мишаня.
– Ох, не соблазняй. И так в животе урчит. Я два дня как не ел.
М-да, Тихону еще хуже, чем Михаилу. Однако идет, молчит, не жалуется. Стойкость это или смирение?
Лодья скрылась из виду. Мишаня и Тихон встали, пошли быстрым шагом, чтобы согреться. Хоть бы к селу какому-нибудь выйти. Тогда можно было бы сани нанять до Хлынова. Хотя – нет, без денег не повезут. Топор разве отдать вместо задатка? Миша усмехнулся. Еще деревни нет, а уже размечтался.
В основном на реках стояли города, деревни прятались по малым рекам и ручьям, опасаясь нападений, поэтому не встречались они Михаилу и Тихону.
Шли они без остановки и довольно долго. Сколько верст позади осталось, одному богу известно. Притомились оба. Михаил остановился.
– Все, не могу больше, привал. Давай отдохнем немного.
– Чуток не дошли до нужного места.
– Ошибаешься, Тихон. До Хлынова далеко еще. Уж я-то берега знаю, сколько раз здесь на ушкуе ходил.
Тихон спорить не стал, уселся на пенек. Мишаня устроился на поваленное дерево – все лучше, чем на мерзлой земле. Они перевели дух, снова поднялись. Мишаня хотел быстрее в Хлынове оказаться, узнать, почему ушкуй ушел. В конце концов – покушать дома и согреться, снять вонючий разбойничий зипун.
Они прошли версты две, как Тихон сказал:
– Забирай влево.
– Это еще зачем? Вон – берег видно, идем правильно. Если в лес углубимся, заплутать можно.
– Я эти места знаю, позволь – впереди пойду.
Мишаня остановился и пропустил Тихона вперед. Тот уверенно шел, свернул от берега в глубь леса.
Мишаня в лесу чувствовал себя неуютно. Он вырос в селе, взрослел на воде, на ушкуе. А в лесу – никаких ориентиров. Ладно бы, дорога была, а то деревья вокруг одинаковые. Но он доверился Тихону. Тот шел по лесу, как по собственному двору. Миша в душе удивлялся.
Они вышли к неглубокому оврагу и пошли по левой его стороне. В конце оврага была небольшая поляна, на ней – охотничья избушка. То, что это заимка, Мишаня понял сам. Жил бы крестьянин-отшельник – вокруг избенки сараи были бы для живности, огород или пашня. Видел уже Мишаня избы крестьянские на выселке.
Тихон подошел к избенке уверенно, повернул простенький запор на двери и вошел в нее. Мишаня – за ним. Не зря, выходит, он Тихону доверился, тот и в самом деле местность знал. Думал – обогреются теперь, а может, и еду какую-нибудь найдут – хоть сухари.
Но Тихон повел себя странно. Он пошел в угол, сдвинул в сторону ветхий сундук и потянул за кольцо в полу, открыв люк. Из него дыхнуло земляной сыростью. Мишаня посторонился. Кто такой этот Тихон и зачем он его к подвалу привел? Может – зло умышляет? Мишаня взялся за топорище. Однако Тихон уже по лесенке начал вниз спускаться. Увидев, что Михаил стоит, недоуменно выглянул из подпола:
– Чего застыл соляным столбом? Лезь за мной.
– Чего мне в подвале делать? Я за тобой шел, думая, что ты короткую дорогу знаешь, да видно – ошибся.
– Не сомневайся, Михаил. Самая короткая дорога в Хлынов – вот, перед тобой.
– Этот подпол – дорога в город? – Михаил не мог спрятать удивления. А может – Тихон умалишенный, блаженный?
Михаил замер в нерешительности, но Тихон уже исчез внизу. Махнул рукой Мишаня и тоже в лаз полез.
Тихон стоял внизу и бил кресалом по кремню, высекая искры. Затлел сухой мох в углублении камня. Тихон снял со стены факел, зажег его.
– Люк закрывай! Теперь уж светло.
Мишаня прикрыл за собою люк, снял со стены – с держака – факел и зажег его от факела Тихона. Тихон пошел вперед, Мишаня – за ним.
Саженей через десять ход раздвоился. Тихон свернул вправо.
– Если будут попадаться ответвления, все время держись правой стороны, тогда придешь к Хлынову, – посоветовал он Мишане.
– А левую сторону ежели приму?
– Ни к чему тебе об этом знать. Есть ходы-ловушки, где смерть свою можешь найти.
Мишаня хмыкнул. Идя за Тихоном, он осматривал подземный ход. Сделан он был надежно. Высотой в человеческий рост, свод и стены из дубовых и лиственничных плах – они сырости не боятся, только крепче становятся. Надежно сделано, на века.
– Это кто же ход сей соорудил?
– Уж много лет с тех пор прошло – кто знает… – ответил Тихон.
– А кто о нем знает?
– Немногие. Но кому надо, те знают. Первоначально, как мой дед говорил, ход делали, чтобы гонца за пределы города вывести в случае его осады врагом. Или всех жителей, коли враг город жечь начнет.
– Занятно! Это сколько же трудов и сил положено?
– Только о ходе сем – молчок. Кабы не трудные обстоятельства, вовек бы тебе его не показал. Да смотрю – парубок ты надежный. Вон как лихо с разбойниками управился.
Шли они долго, но поскольку солнца из подземелья видно не было, Михаил даже затруднялся сказать – сколько сейчас времени и сколько они прошли.
– Тихон, сколько нам еще идти?
– Почти пришли. Это самый длинный ход – немногим больше десяти верст.
– Ого! – удивился Мишка. Сколько жил он в Хлынове, о подземелье узнал впервые.
Путники уперлись в запертую дверь, но Тихон пошарил рукой справа от притолоки, отодвинул задвижку и распахнул дверь. В глаза ударил яркий свет. Оба зажмурились.
– Туши факелы! – приказал Тихон и затоптал сапогом свой. Огонь погас, но факел еще чадил дымом.
За дверью стены из дубовых плах закончились, еще две сажени, и они вышли… Мишка сразу узнал это место:
– Так это же Раздерихинский овраг!

Глава 9

– Стой! – сказал Тихон. Он сорвал с кустов несколько веток с еще не успевшими облететь листьями и сделал небольшой веник. – Теперь иди направо, – обратился он к Мишке.
Михаил пошел, оглянувшись на ходу: интересно было – зачем Тихону веник? А тот шел по Мишкиным следам и, уничтожая их, заметал веником снег. Ловко! Так вот какую тайну хранит земля под Кукаркиной слободой!
Выйдя из оврага, уже наверху, на Кузнечной улице они стали прощаться.
– Спасибо тебе, Михаил, что из лап разбойничьих меня спас! Видно, божьим промыслом. Прощай, купец, даст бог – свидимся.
– Откуда ты знаешь, что я купец? Я же тебе говорил – гребец с ушкуя!
– Я тебя при свете узнал. Лавка у тебя есть, и девушка Лиза там работает.
– Откуда ты знаешь?
– В книжной лавке я с ней познакомился. Она «Житие святых» покупала. Читать любит, а это – редкость, тем более – для девушки.
Мишке стало неудобно за свое вранье.
– Извини, если что не так, Тихон, – он протянул ему руку.
Тихон пожал ее:
– Только о ходе подземном – никому.
– Обещаю! Ну, удачи тебе!
Мишаня направился к дому. Около него стояла подвода, и ушкуйники сносили товары в лавку.
Мишаня подошел, остановился в сторонке, понаблюдал, да и встал у входа. В лавке Лиза распоряжалась. «Рулоны сюда несите», – слышался ее голос.
Из лавки вышел ушкуйник Никита, наткнулся на Мишаню и, не узнав его, оттолкнул.
– В сторонку прими, не видишь – товар разгружаем.
Мудрено было в Мишане признать хозяина: зипун с чужого плеча – едва не до пят. Однако глазастая Лиза сразу его узнала.
– Ой, хозяин вернулся! – И кинулась ему на шею. – А сказали – сгинул, то ли в лесу заблудился, то ли утоп!
Никита рулон ткани чуть из рук не выпустил.
– Михаил! Ты живой?!
– Как видишь. Даже потрогать можно.
– А… э… – Никита не мог подобрать слов. – Да как же это? Павел к деду твоему пошел – о беде рассказать.
Мишаня вошел в дом, поднялся по лестнице и застыл у открытой двери в комнату деда и бабки. Слышался голос Павла:
– Так и получилось. Нигде нету. Посудили-порядили и решили в Хлынов ушкуй гнать. По воде уж шуга плыла. Не дай бог, думаю, лед встанет – что тогда? Хоть бросай ушкуй с товаром.
Мишаня вышел из-за притолоки.
За столом сидели дед с бабкой, вытиравшие слезы, и Павел с понурым видом – спиной к двери. Увидел дед Мишаню, рот от удивления открыл, бабку локтем толкает.
– Ты чего, старый, пихаешься?
А дед и сказать ничего не может, только пальцем на Мишаню показывает. Глянула бабка – Мишаня стоит, живой, – да как заголосит:
– Вернулся, любый мой внучек! А я уж и не чаяла живехоньким тебя увидеть!
Павел вскочил, глаза на Мишаню вытаращил.
– Это… Ты как здесь?
– Как еще – пешком, ты же меня не подождал, в лесу бросил, – жестко заявил ему Михаил.
– Что ты, что ты, как можно! Мы утром рано встали. Я беспокоился – морозец, как бы лед не встал. Хватились – нет тебя. Кабы разбойники напали, шум был бы, крик. Но даже дежурный ничего не заметил. Мы покричали, пошумели – никого. Решил я: если утоп ты, ждать бесполезно, а если заблудился в лесу, сам вернешься. Так оно и вышло.
– Разбойники меня в плен взяли – оглушили чем-то по голове да и уволокли. Освободиться удалось. Нас двое было в полоне – я и Тихон из Кукарки. Только вот пришли.
– И слава богу! – Павел выглядел обрадованным. И объяснял все складно. Ушкуй в целости привел, товары в лавку на подводе перевез. Все чин чином.
– Спасибо, Павел. Только кричал я вам вдогон. Правда, ушкуй уже далеко был, не услыхали вы меня.
Павел поклонился низко.
– Прости, Михаил, не со зла ушли. Ушкуй с товаром я спасал. Кабы знал. Ждал бы весь день.
– Бог простит, Павел, а я прощаю. Иди.
Скинул зипун на пол.
– В баню хочу. Кто у нас там во дворе, на охране?
– Вроде как Тит был.
Михаил вышел во двор, как был – в одной рубахе.
– Здравствуй, хозяин! С прибытием! – поприветствовал его Тит.
– Вот что, Тит, не в службу, а в дружбу – натопи мне печь. С дороги я, помыться хочу.
– О, святое дело! С дороги помыться – самое то, что нужно. С парком, с веничком, а опосля – пивко! Сделаю, как натоплю – скажу. Не изволь беспокоиться, хозяин.
Мишаня сначала смущался, когда его называли хозяином. Какой он хозяин? А потом привык. Сам трудом в поте лица хлеб насущный добывает, людям работу дает. Так кто он после этого? Хозяин и есть.
Он дождался баньки, хоть и устал, и спать хотелось. А уж после – поел. Нельзя в баньку-то сытым – париться плохо, сердце заходится. И в постель. Ну и что, что день на дворе! Ночью-то поспать не удалось, да и прошли много, ноги даже после бани гудели.
Проспал Михаил до утра. И утром еще бы спал, кабы не Лиза.
– Хозяин, Михаил, ты жив ли?
– А… – Михаил поднял голову. – Дала бы еще поспать, так хорошо! Сон чудный приснился.
– Так ведь полдень уже скоро, два раза еду в печи грела. Покушать бы надо.
Мишка ощутил приступ голода.
– Надо. Иди, накрывай на стол.
Поев, решил Михаил к Косте сходить. Поздравить-то его с назначением важным так и не успел. Хотел, да не пропустили. Обидно немного, да Михаил и сам понимал: не выбился он еще в старшину – не по возрасту, не по положению.
Костя встретил радушно.
– Давненько я тебя не видел! И поздравить даже не зашел!
– Заходил я – тем же вечером, только меня даже на порог не пустили.
– Неприятная конфузия… Прости – не успел воинов предупредить.
– Ладно, чего не бывает – понимаю.
– Я слышал, в последнем плавании у тебя неприятности были?
Во как! И суток не прошло, как Михаил в городе появился, а слухи уже до Кости дошли.
– Были, – неохотно признал Михаил. – Меня на стоянке разбойники в плен взяли. – И он рассказал Косте обо всем подробно, единственно, о чем умолчав – так это о подземном ходе.
– Опростоволосился ты слегка, парень, – заключил Костя. – Ничего, на ошибках учатся, какие твои годы.
Михаил преподнес Косте подарки – перстень с изумрудом, взятый из трофеев. Юрьев тут же его на палец надел, полюбовался.
– Подарок хорош! Чего дальше-то делать будешь, как жить?
– Не думал пока. Вот за товаром сходил – негоже дело бросать.
Костя поморщился.
– Сам видишь: плавать за товаром или с обозом на санях ходить – рискованно. Голову легко потерять, и никакие деньги тебе потом на том свете не нужны будут. Ты бы за серьезное дело взялся.
– А я что же – в бирюльки играю? Хоть и самый молодой из купцов, однако же и лавка как у других – не хуже.
– Я не об этом. Торговля, конечно, нужна. Но смотреть дальше нужно – на годы вперед. Промыслом озаботиться надобно. Деньги теперь тебе это позволяют.
– Это каким же промыслом? – озадачился Михаил.
– Во всех царствах-государствах всегда нужны деньги, хлеб и соль. Золотых руд в вятском крае нет, пшеница не растет – только рожь. Остается соль. Вот ею и займись.
– Не понял я тебя, Костя, – ты уж прости.
– На Двине – не так уж и далеко отсель – городишко есть, Соль-Вычегодск. Купи или организуй там промысел. Соль во все времена нужна. Всегда при сбыте будешь, следовательно – при деньгах. Теперь понял?
– Теперь понял. Только Соль-Вычегодск под Устюгом, под его интересами, а сам Устюг – под князем Московским Иоанном.
– Правильно говоришь. Только никто запретить тебе промысел не вправе. Будешь налог платить – и работай спокойно.
Костя понизил голос.
– Я тебе бумагу дам. Все то, что во благо Руси и Великого князя Московского – только приветствуется. Поверь, рано или поздно Хлынов под Москву ляжет. А те, кто Великого князя Московского поддерживали, на коне окажутся.
– Далековато. На судне не пройти до весны, да и для саней рано – снега мало.
– Чудак-человек! Разве я сказал – завтра езжай? Дело серьезное, время подумать нужно. Вот обмозгуй все, невзначай про цены на соль у купцов узнай. Сразу скажу – в Великом Новгороде за соль серебром платят.
На том и расстались.
Придя домой, Мишаня в углу своей комнаты наткнулся на зипун разбойничий.
– Лиза, почему зипун еще здесь?
– Так ты же ничего не сказал, хозяин. Куда его девать? Зипун-то не рваный даже. Неуж выкинуть?
– Титу его отдай.
А сам Мишаня на постель улегся. Слишком большое и серьезное дело предлагал Костя. Прибыльное – спору нет, но и хлопотное. Добычу соли организовать надо, доставку ее судами, продажу. Ясно, что самому со всем не справиться, объемы велики, потому людей нанимать надо. Работный люд, ушкуйников, амбалов – без проблем, только кликни. А управляющие, приказчики? Вот и получается – трижды прав был в свое время Аникей. Трудно найти человека разворотливого, честного и грамотного.
В дверь робко постучали.
– Чего тебе, Лиза?
Вошла не Лиза – на пороге стоял Тит.
– Хозяин, за зипун спасибо и поклон низкий. Однако в зипуне ты бумагу забыл.
– Какую бумагу?
Тит протянул небольшой свернутый рулон.
– Ты где это взял?
– Так в подкладке же. Думал – твоя бумага, забыл невзначай.
– Молодец, иди.
Мишаня развернул рулон, вчитался.
«Досточтимый княже!
Сим к тебе кланяется Пахомий Лазарев. На сегодняшнем вече избран воеводой земским Костя Юрьев, что к Ивашке Московскому тяготеет. Не хватило медях твоих выборников подкупить. Однако если медлить не будешь и рать малую пошлешь, Костю можно будет у Котельнича, куда он вскоре отбыть должен для смотра войска и крепости, перехватить. Нижайше кланяюсь и прошу денег. Октября месяца сего года, 21 дни».
Что за чертовщина? То ли донесение, то ли отчет? И кому? Явно врагам Костиным. Похоже, затевается убийство воеводы. Этот Пахомий пишет – денег не хватило подкупить людей на вече при голосовании.
Мишаня перечитал сообщение еще раз. Надо к Косте идти, бумагу показать. Зипун-то на Иване-разбойнике был, стало быть – не только или не столько разбойником он был, сколько посыльным у этого Пахомия. Если бы Иван зипун с убитого или пленного снял, то откуда в бумаге столь свежие данные? И лодья? Может, торговля невольниками – всего лишь прикрытие?
Мишаня снова собрался идти к Косте.
Тот немало удивился, увидев встревоженного Мишаню.
– Неужто решил соль добывать? Что-то ты быстро.
– Хуже. В зипуне, что с разбойника убитого снял, бумагу интересную нашел. На, читай!
Костя взял в руки бумажицу и стал читать, шевеля губами – по слогам.
Мишаня смотрел на друга с удивлением. Да, Костя воин и воевода неплохой, но грамотность – не самая сильная его сторона. Для Мишани это было полной неожиданностью.
– Что-то с глазами у меня неважно, Михаил. Почитай ты.
Мишаня прочел бумагу быстро – уж третий раз кряду ему приходилось эту бумажицу читать, чуть ли не наизусть выучил.
– Сочти еще раз, – попросил Костя.
Мишаня вновь перечитал.
– Не подметное ли письмо? – засомневался – Костя.
– Не думаю. Откуда разбойникам знать, что я к ним в руки попаду да освобожусь, их самих уничтожив? И само письмо не я нашел, а уж зипун тот сторожу своему отдал – он эту бумагу и принес.
– Так вот кто мой враг, – рассудил Костя. – И полагаю – не он один. Наверняка и в старшине завистники есть, и соглядатаи в ближнем моем окружении крутятся. Знаешь, как воеводой стал, вокруг людей много новых объявилось – писари, казначеи, другие. Хотя бы те же сотники. Раньше-то я свою сотню вот как пятерню свою знал, а теперь – порой и не знаешь, кому верить.
Походил Костя по горнице, раздумывая. Потом резко остановился – видимо, принял решение.
– Вот что, Михаил, выручи меня еще раз. Как снег ляжет, сходи санным обозом в Котельнич.
– Что мне там делать? Сроду там не бывал и торговли не вел.
– Ты среди купцов местных человек уже известный. С обозом пойдешь – ни у кого подозрений не вызовешь. Да только ты один знать будешь, что в обозе ездовыми мои воины будут, переодеты подобающе. А я к тебе пристроюсь, вроде как по пути. Охрану малую возьму – человек пять. Наверняка такой удобный случай враги мои упустить не захотят. О нашем с тобой знакомстве многие знают, потому подозрений наше общение не вызовет.
– А ну как их много будет – врагов-то?
– Откуда многим взяться? Сам посуди: из Хлынова – не может быть, все на виду. Из Котельнича? Там ватаманом дружок мой старинный. Скорее всего, наберут с бору по сосенке, и одного-двух воинов – из приближенных к Пахомию. Не исключаю, что из селений пяток наберут да разбойников кликнут – за деньги. Неуж не одолеем сброд сей?
– Ох, что-то боязно!
– А ты в драку не лезь, коль случится. Упади в сани и лежи там, авось пронесет.
Обсудив еще раз детали поездки, на том и сговорились.
Вернувшись домой, Михаил зашел к Титу – поблагодарить за найденное послание. Посидели во дворе немного, поговорили-порядили. Тут взгляд Михаила на арбалет упал.
– Сроду таким оружием не пользовался. Слышал я, что среди воинов поговаривают, мол, арбалет – для подлого сословия, только в спину из него стрелять.
– Зря ты так считаешь. В заморских странах целые полки арбалетами вооружены. Сам за морем не был, однако от знающих людей слышал. Лук дорого стоит и научиться из него попадать метко не один год упорных занятий нужен. А арбалет – вещь недорогая, подешевле лука будет, однако же в точности луку не уступает, стреляет легко – малец любой за день науку освоит. Одно плохо – мешкотно.
– Как мешкотно?
– Из лука умелец стрелы мечет одну за одной. Одна стрела не успела упасть, а ей вдогон еще две летят-свистят. Тут же после выстрела тетиву взвести надобно. Рукой не взведешь – плечи у арбалета стальные. Вот видишь – вроде стремени. Носок сапога туда – и тянешь со всей силы.
Михаил заинтересовался.
– А стрелы?
– Нет тут стрел. Арбалет болты мечет железные – вроде стрелы, только короткие. А бьет – будь здоров, железные доспехи пробивает, как дранку.
– Покажи! – загорелся Мишаня.
Тит поднял взведенный арбалет, нажал на спуск. Сухо щелкнула тетива, и болт улетел в глубь конюшни.
Мишаня прошел по пустой конюшне, нашел болт, вонзившийся в бревно, попробовал его вытащить. Не получилось.
– Он всадника в броне насквозь пробивает, – похвастал Тит. – А болт так просто не вынешь. Ты покачай его из стороны в сторону, может, и удастся вытащить.
Михаил, раскачав болт, с трудом вытащил его и удивился. Болт вошел в сосновое бревно на ширину ладони. «А ведь и вправду неплохое оружие, – подумал Михаил, – бьет точно, сильно, да еще и бесшумно, как лук».
– Тит, научи меня им пользоваться.
– Могу, все равно пока делать нечего. Только если не для баловства желаешь научиться, купи сначала себе арбалет. Это как сабля – к ней привыкнуть надо. Так и к арбалету. Если берешь для себя и всерьез, учиться стрелять надо с собственного оружия.
– А где его взять?
– Знамо дело – где и остальное оружие берут – купить в лавке у оружейника.
– Хорошо, жди завтра.
Не откладывая дела в долгий ящик, Михаил отправился на торг и – прямиком в оружейную лавку.
– Ну, Михаил, здравия желаю. Наконец и ты в мою лавку заглянул, – радушно улыбался купцу оружейник.
– А разве мы знакомы? – наморщил лоб Ми-шаня.
– А помнишь, я у тебя о прошлом годе железо брал, свейское.
– Было такое. Прости, запамятовал. И тебе здравствовать. Вот, хочу арбалет себе купить.
– Отличный выбор, ежели для обороны. Слышал – снега ждешь, с санным обозом собираешься?
– Именно так.
Оружейник снял со стены – с деревянного колышка – арбалет.
– Попробуй.
Мишка не знал, что значит – «попробуй». Оглядел арбалет внешне. Оружейник посмотрел на Мишаню удивленно:
– Не пользовался раньше арбалетом?
– Не приходилось.
– Для начала попробуй тетиву взвести – по силам ли будет? Наступи на «козью ножку».
Что такое «козья ножка», Мишаня тоже не знал, но помнил, как вчера Тит показывал на рычаг со стременем. Опустив арбалет, он просунул носок сапога в «стремя» и взвел тетиву. Туго! Аж мышцы на спине затрещали.
– О, получилось! Или полегшее дать – взводить попроще. Но если усилие меньше, то и арбалет слабее – учти.
– Этот возьму, позаниматься с ним надо.
– А болты нужны? Сколько возьмешь?
Опять вопрос ребром. Знать бы, сколько стрел у лучника в колчане, тогда хоть как-то сориентировался бы.
– Бери два десятка, – подсказал оружейник, – не на войну же идешь.
Оружейник завернул в холстину болты и арбалет. Рассчитался Мишаня серебром да и домой направился.
По-осеннему рано начало темнеть. Пока поел, пока с Лизой записи на вощеных табличках из лавки сверил, время спать подошло. Чего глаза при лучине зазря портить?
А спозаранку, едва яичницы поев, отправился Михаил на конюшню.
– Учи, Тит, коли обещал.
Они вышли из конюшни во двор. Тит чурбачок прихватил, которыми печь топят, и поставил его у забора.
– Стреляй!
Михаил взвел тетиву, положил болт в желоб и выстрелил. Всего-то двадцать шагов было, а промахнулся. Вытащил болт из доски, снова зарядил.
– Ты вот что, Михаил. Плечи тетивы ровно держи, в сторону не наклоняй. Как в цель наведешь, дыхание задержи и на спуск мягонько нажимай, не дергай. Понял?
Михаил кивнул. Он сделал все, как Тит сказал, и выстрелил. Болт попал точно в чурбан и почти навылет пробил осину.
– Вот, видишь, дело и пошло. Только в близкую да неподвижную цель попасть немудрено. Труднее по бегущему человеку или по всаднику, да не по тому, который на тебя скачет, а который слева направо двигается или наоборот. Тогда не в цель стрелять надо, а перед ней. И чем быстрее цель двигается, тем больше прицел вперед выносить надо. Тогда всадник сам к болту подскачет в нужный момент.
Тит привязал бечевку к чурбачку и побежал, волоча за собой импровизированную цель. Мишаня прицелился и выстрелил. Мимо! И только с третьей попытки, да и то в край, попал в чурбак.
После двадцати попыток Тит запыхался.
– Все, хозяин, не молод я уже бегать. Хочешь, мальчишек найми. Коли в движущуюся цель попадать уверенно начнешь, стало быть, оружием овладел. И время от времени все равно заниматься надо, чтобы в форме быть.
Мишаня и в самом деле нанял двух мальчишек. Им – разминка да деньги, ему – тренировка.
Первый день он во дворе стрелял. На второй, когда уже уверенно попадать стал, за крепостную стену вышли – там места много. Тит его наставлял: «Если шагов за семьдесят попадать научишься – хорошо».
Мишаня выстрел от выстрела дистанцию увеличивал. Поперва он промахивался, и мальчишкам приходилось искать в снегу улетевший болт. Потом попадания стали случаться чаще, и на пятый день из десяти выпущенных Мишаней болтов восемь попали точно в чурбачок.
– Достаточно, – рассудил Мишаня. – Я же не в чурбачок маленький стрелять буду, а, коли придется, в человека, он же размером побольше.
Этим же вечером к нему домой пришел Костя. – Поздоровались, Мишаня ему ендову со сбитнем преподнес.
– Снежок прибавился, вот и ноне шел, – сказал Костя, возвращая ему ендову. – Первые обозы пошли, пора и нам. Завтра с утречка к тебе сани подойдут – так ты будь готов. С собой если только что и возьмешь – так это оружие, и то в сани сунь, чтобы не на виду.
Они поговорили еще немного да и разошлись.
Плохо Мишане той ночью спалось, кошмары снились. Проснулся он со вторыми петухами – едва рассвет забрезжил. Помолился на икону, поел сытно пирога рыбного, запил узваром и услышал, как у дома лошадь фыркнула, и в дверь постучали.
– Обоз готов!
Долго ли Мишане собраться? Тулупчик накинул, шапку надел, поясом опоясался. Саблю с арбалетом еще с вечера в холстину завернул. Подхватил оружие под мышку и дверь за собой неслышно притворил.
Уселся в сани, прикрыл ноги пологом медвежьим, сверток с оружием туда же сунул – подальше от любопытных глаз.
Возница обернулся, подмигнул.
– Здрав буди, купец!
– И тебе здоровья! Трогай!
Мишка сразу узнал в вознице десятника из Костиной сотни, воины которого брали Фильку Косого с шайкой. На сердце спокойнее стало – видел их в деле, серьезные ребята.
Рассветать стало, когда они подъехали к городским воротам. А там обоз дожидается – десять саней с лошадьми да возчиками. Ездовые в тулупах, валенках, шапки заячьи по самые носы натянуты. «Не от холода – не хотят, чтобы узнали любопытные», – понял Михаил.
– А вот и хозяин! – весело закричал возница Мишаниных саней.
Соскочили воины переодетые с саней, поклонились низко. Ну, прямо – представление скоморохов. Со стороны глядеть – купец важный со слугами.
Ворота отворили, и санный обоз выехал из Хлынова.
Застоявшиеся и сытые лошади бодро тянули сани под уклон. Едва версты две отъехали, как в снежной пыли сзади догнал их Костя Юрьев с пятью всадниками. Здесь, в голом поле, спектакль уже не разыгрывали.
Костя поехал вровень с санями Михаила.
– Ну, здравствуй, купец. Второй раз уже вместе в поход идем. Глядишь – понравится тебе, ко мне в войско пойдешь.
Воины весело засмеялись.
– Не, не по мне это дело. Мне и с разбойниками приключений хватает. К тому же жалованье у вас скудное, и люди вы подневольные. А я – сам по себе, еду, куда хочу.
– И правда вольный, – засмеялся Костя, – я захотел в Котельнич, и ты поехал.
Воины просто заржали. Михаил насупился.
– Не обижайся на моих дуболомов, – отсмеявшись, сказал Костя, – им бы пожрать посытнее, вина попить да девок потискать. А между девками сабелькой помахать.
Ехали весело, с шутками. В дороге не останавливались, на ходу пожевали замерзших пирожков да сала – кто что взял.
На каждых санях на виду мешки лежали.
– Костя, в мешках-то чего?
– Солома. Надо же чем-то оружие прикрыть! И вид деловой – купец товары на продажу везет. Все чин чином. И еще: сани пустые – чего в той соломе весу? Значит, лошади не устанут, за день пройти больше сможем. Смекаешь?
Костя периодически оборачивался назад. «Погони опасается, что ли?» – подумалось Михаилу.
К вечеру они добрались до села Мурыгино. Заночевали на постоялом дворе. Мишаня как чувствовал, что расплачиваться за постой, еду для людей и овес для лошадей придется ему, потому кошель поясной с серебром взял. А Костя посмеивается одно, вроде не его люди и обоз.
Утром поели плотно. В пути, чтобы не тратить попусту короткие зимние дни, ели дважды – утром и вечером. И в дороге Костя опять в седле вертелся, назад оборачивался.
– Костя, может, тебе кто шило в седло подложил? – пошутил Михаил.
– Сигнала жду, – серьезно ответил воевода. – Коли изменник подлый в Хлынове, он должен сообщникам сигнал передать. Верхового не послать – мы начеку, перехватим, вот и остается – дымы.
– Это как? – удивился Мишаня.
– Просто. Зажигают костер, ветки ели бросают или, на худой конец, тряпье – лишь бы дым погуще был. Двое над костром холстину держат. Сложили вдвое – дым идет, растянули – прекратился на время. Дымом сигнал передать можно, он далеко виден; даже сообщить – сколько человек едет.
– Вона как! – Мишка о таких воинских хитростях не знал и был немало удивлен. Теперь он и сам иногда оборачивался назад, но кроме дымов от печных деревенских труб ничего подозрительного не замечал.
На вторую ночь остановились они в деревне Боярщина. Поскольку шли на санях вдоль правого берега Вятки, Мишаня определил: вчера прошли двадцать верст, сегодня – столько же. До Котельнича оставались три дня пути. Конечно, на санях по льду было бы куда как удобнее – ни оврагов тебе, ни колдобин. Однако лед еще тонкий, человека, может, и выдержит, а лошадь с санями – провалится. Казалось бы – одна река связывает два города, а добраться можно толком летом по воде и глубокой зимой по льду.
Утром отъехали совсем немного – верст пять, как воины и Мишаня заметили сзади сигнальные дымы. Один столб, второй… пятый.
– Ага, купились на обоз все-таки, поверили, что купеческий, а нас пятеро всего! – довольно улыбнулся Костя.
А Мишаня – так и огорчился. Чему радоваться, если неизвестно, сколько людей на перехват Кости выйдет.
Еще верст через пять справа в Вятку впадала река Великая, и в этом месте Вятка разделялась на два рукава, образуя посредине узкий и длинный остров. Место для засады удобное. Расположит враг на острове ватажку, и все равно, как Костя пойдет – слева или справа в обход острова. Одно мешало – лед тонкий.
Костя ехал рядом с первыми санями, где ездовым был десятник и сидел Михаил. Костя обсуждал с десятником Кондратом, где вероятнее всего засада будет. Мишаню поразило то, что говорили они об этом вполне обыденно. А ведь на кону были их жизни!
Наконец они решили, что засады на острове не будет. Людей там спрятать, конечно, можно, но как коней по льду перевести? Не выдержит лед.
Лед и впрямь коней не держал, только решение Кости и Кондрата было ошибочным. Коней на остров никто не переводил – их спрятали под кручей, где сходились два рукава реки.
Санный след от проехавших ранее обозов из открытого поля сворачивал в лес. Едва обоз углубился между деревьев саженей на сто, как тишину нарушил треск, и поперек дороги упало дерево, перегородив путь обозу.
– Тревога, к оружию! – вскричал Костя.
Воины соскочили с саней и, как по команде, сбросили тулупы, оставшись в кольчугах и войлочных поддоспешниках. В схватке тулупы только мешают, а поддоспешник вкупе с усиленными физическими движениями замерзнуть по-любому не даст.
Сброшены с саней мешки с соломой, взято оружие. Воины опоясались саблями, в руках – сулицы. И Михаил, глядя на их приготовления, расстегнул и сбросил тулуп, оставшись в суконном жилете. Пояс с саблей на себе застегнул, вдел сапог в стремя «козьей ножки», взвел тетиву да болт наложил.
А сзади – за обозом уже – нарастает приглушенный снегом стук копыт.
Воины побежали к хвосту обоза – туда и Костя с охраной поскакал.
Остался Мишаня один. Что делать? Здесь ждать или, как все, бежать в конец обоза?
Пока он раздумывал, из-за поваленного дерева вышли два мужика. «Может, они такие же крестьяне, как ездовые в обозе», – промелькнула у Мишани мысль.
Мужики были молодые, здоровые и крепкие. В руках поблескивали сабли, за поясом – топоры плотницкие. Вот кто деревом дорогу обозу перегородил!
Мишаня, укрытый крупом коня, поднял арбалет, прицелился, задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Арбалет дернулся в руках, и болт ушел в цель, попав разбойнику прямо в грудь. Вмиг хищная улыбка сошла с его лица, молодец побледнел, выронил саблю, схватился обеими руками за грудь, захрипел и упал. А сзади схватились уже – слышен был храп коней, звон оружия, крики.
Только Мишане смотреть назад было недосуг – ногу в стремя вставлять да тетиву арбалетную натягивать нужно. Второй-то мужичок поначалу удивился, что товарищ его упал. Но, подбежав к нему, увидел торчащий из груди хвостовик болта. Он тут же присел за дерево, лишь верхушка шапки виднелась – опасался получить такой же «подарок» от невидимого стрелка. Да, видимо, чем-то выдал себя Мишка. Шапка за поваленным деревом в сторону стала двигаться, а потом и вовсе пропала из вида.
Мишаня одной рукой саблю из ножен вытянул и лезвием в мешок соломенный воткнул, чтобы под рукою была. Отвлекся он, а сучок неподалеку хрустнул. Не видать под снегом ветки, вот и выдал себя противник неосторожно.
Вскинулся Мишаня, повернулся всем телом, а противник бежит навстречу из леса. Шапку оставил где-то, полушубок сбросил, кольчуга сально блестит. Рот разинут, а что кричит – разве услышишь, когда битва сзади?
Не было времени целиться – Мишаня только арбалет успел довернуть на мушке да спуск нажать. И то – их уже шагов десять всего и разделяло. Учитывая, что враг его прыжками на Мишаню несся, это – мгновения.
Повезло Мишане – попал он, да только вскользь. Болт кольчугу разбойнику пробил и вырвал кусок кожи с мышцами.
Противник от удара развернулся, остановился на мгновенье от шока и ринулся на Мишаню с удвоенной от боли злобой. Михаил успел отбросить арбалет на сани, схватить саблю в правую руку, а в кисть левой вытряхнуть из рукава грузик кистеня.
Противник обрушился мощно, наносил удары сверху, сбоку, пытался уколоть. Михаил с трудом отбивал атаки, подставляя саблю. Уходя от нападения, наклоняясь, он успел острием сабли резануть противника по незащищенному броней бедру. Штаны из плотной ткани вмиг окрасились кровью.
Мишане было не до атаки – самому остаться бы живым. Сабли, сталкиваясь между собой, высекали искры.
Но ранение сыграло свою роль. Противник заметно ослабел от потери крови, движения его немного замедлились, дыхание участилось. Мишаня, отбив атаку саблей, ударил снизу кистенем. Удар грузика пришелся по кисти врага. Видимо, он был сильным, потому как противник вскрикнул и выронил саблю. В глазах его впервые за время схватки мелькнул страх. Он посмотрел за спину Мишани, надеясь увидеть, что товарищи его теснят Костю с людьми и что помощь близка.
Мишане тоже хотелось обернуться, да нельзя было.
Враг его выхватил левой рукой плотницкий топор из-за пояса. Кисть правой руки была багровой и деформирована. «Кости-то я ему сломал!» – обрадовался Мишаня.
Да рано он радовался! Противник осознал, что его время уходит с каждой потерянной каплей крови, струящейся из ран. Заревел он, аки медведь, желая устранить Мишаню, и кинулся вперед, размахивая топором.
Сабля длиннее, но против топора не защита. Один удар, второй! Сабля жалобно звякнула и сломалась пополам. Противник вскинул левую руку с топором, издал торжествующий крик. Он намеревался обрушить на Мишаню топор, слегка подставив раненый бок с распоротой кольчугой. И Мишаня не упустил шанс, воткнул в прореху кольчуги обломок сабли в локоть длиной и провернул в ране. Глаза врага округлились, он попытался вдохнуть, отступил на шаг, выронил топор, схватился левой рукой за торчащий в ране обломок, но силы его покинули. Он качнулся и упал на спину.
Мишаня перевел дух и обернулся назад. Хорошо, что он не сделал это раньше, иначе боевой дух его не был бы так силен. Около двух десятков конных теснили людей Кости. От Мишани до места схватки оставалось не больше четырех саней.
У хвоста обоза виднелись убитые. Видно, слишком много было нападавших, а Костя переоценил свои силы. «Если нападавшие победят, в живых не оставят никого. Надо помочь Косте! Как он там сказал – ты просто упади в сани и жди? Если бы я так сделал, то был бы уже трупом», – несколько отстраненно подумал Мишаня.
Он схватил арбалет – единственное его оружие, взвел тетиву, наложил болт. Бьющиеся с нападавшими люди Кости заслоняли обзор. Мишаня перебежал на другую сторону обоза и увидел крадущегося человека. Сильно прогнувшись, он спрятался за сани, собираясь напасть со спины обороняющихся. В руке его поблескивал лезвием боевой топор. Мишаню он пока не видел. Михаил вскинул арбалет. До крадущегося мужика было шагов двадцать, и он нажал на спуск. Болт угодил в левую половину грудной клетки. Воин с топором умер сразу. Ткнулся носом в снег, который окрасился хлынувшей кровью, и даже не дернулся.
Мишаня снова взел тетиву, наложил болт. Однако его заметили. Один из противников на коне перемахнул через сани и направился к Мишане, держась левой стороны обоза. Опытный был, к шее коня пригнулся так, что попасть в него было трудно. А конь все ближе и ближе.
Михаил схватил левой рукой мешок с соломой и швырнул в коня. Мешок только с виду полный, но легкий. Конь шарахнулся от летящего мешка в сторону, открыв всадника. Мишаня повел арбалетом, сделав упреждение, и выстрелил.
Заржал конь, закричал всадник. Господи, да в кого же я попал? Конь по инерции проскакал немного и завалился на бок, придавив всаднику ногу.
Первым желанием Мишани было метнуться к нему и добить. А из оружия – только арбалет. Зарядил его Мишаня на всякий случай и решил разжиться какой-нибудь саблей или топором. Вон сколько убитых лежит! Согнувшись в три погибели, укрываясь за санями, подобрался он к убитому им мужику, вытянул из-под руки его боевой топор и почувствовал себя увереннее. Таким же путем вернулся назад – и к всаднику.
Тот сверкнул глазами зло, держался, пытаясь освободить прижатую тушей коня ногу, но не получалось. А вторая нога, что к Мишане обращена была, вся в крови и правый бок у коня в крови, а из него хвостовик болта торчит. Оказывается, болт всаднику в ногу попал, пронзил ее, сломав кость, и в бок лошади угодил.
– Что, добавить вернулся? Всех вас изобьем, лизоблюды московские!
– Ага, только ты этого уже не увидишь.
Мишаня взмахнул топором, вонзив лезвие глубоко в грудь всаднику. Была на всаднике кольчуга, да не выдержала удара – тяжел топор!
Дернул Михаил топор за рукоять, пытаясь вытащить, да где там, застрял прочно в костях. Зато теперь можно не опасаться раненого в своем тылу. Повернулся Мишаня к месту основного боя. А тут – перемены разительные, и не в пользу Кости.
Сам Костя на коне сидел, от нападавших саблей отбивался – черным дамаском, что Мишаня подарил. Рядом с ним дюжий десятник Кондрат саблей машет. А противников трое осталось, и все на конях. Известно, против конного пешему долго не продержаться.
Поднял Мишаня арбалет, подошел поближе. Пот глаза заливал. Михаил шапку сбросил, рукавом рубахи пот утер, прицелился. И только один из нападавших саблей взмахнул над Кондратом, как Мишаня выстрелил.
Болт противнику в грудь угодил. Удар был такой силы, что всадника вышибло из седла. Мишаня хотел снова зарядить арбалет, кинулся, а холщовой сумки, что висела через плечо и в которой лежали болты, нет. То ли сам обронил, то ли срезало лямку во время боя.
Положил арбалет на сани – действенное оружие не раз ему сегодня помогало, и побежал к месту схватки. На ходу поднял со снега сулицу – коротенькое копьецо, да так с разбега его в спину противника, который на лошади был, и всадил. Сулица – оружие метательное, но и так получилось неплохо.
Всадник дернулся, получив удар, сабля из его руки выпала, и он стал клониться вперед, на шею коня. Тут и Кондрат добавил ему саблей, окончательно сбив на землю.
– Все!
Все противники повержены, и даже стонов раненых нет. Битва была ожесточенной – бились до смерти.
Мишаня огляделся. Из оставшихся в живых – он и, как ни странно, – без единой царапины. Кондрат жив, но в крови.
– Ты ранен?
– Пустое – царапины! То кровь врагов.
А вот Костя вызывал опасения. Он еще держался в седле, но глаза были закрыты, а сам качался, как пьяный. Кондрат с Мишаней подскочили к нему, бережно стянули с седла и уложили на снег.
– Костя! Куда тебя? Где болит?
Кондратий ощупал кольчугу – цела. На левом предплечье – порез от сабли, на левом же бедре – глубокая кровоточащая рана.
Вдвоем они перенесли Костю в сани и уложили на мешки с соломой – все же помягче. Кондрат ловко – видно, опыт большой – взрезал ножом штанину и перевязал рану белой холстиной, предварительно засыпав ее сухим толченым мхом. Затем он перевязал Косте руку и укрыл его медвежьей шкурой.
– Крови потерял много. Но – отойдет, жить будет!
У Мишани от сердца отлегло – все-таки прикипел он к Косте.
Кондрат окинул взглядом место схватки – еще несколько минут здесь звенели сабли, слышалось отчаянное ржание коней и возгласы: торжествующие – победителей и предсмертные – умирающих.
– Собирай оружие – да на сани. Возвращаться будем.
Мишаня бросился собирать и складывать в сани сулицы, сабли, ножи, копья.
– И кольчуги снимай! – распорядился Кондрат.
Он умыл лицо снегом, вытер об себя руки и стал ловить лошадей. Набралось аж три десятка – целый табун. Взяв веревку, он привязал к ней уздечки, чтобы кони не разбежались.
– Теперь давай сани на ход разворачивать.
А попробуй их разверни на узкой лесной дороге, да еще и с лошадью!
Возились долго. Ветерок поднялся, поземка на-чалась.
Мишаня отыскал свой тулуп и шапку, оделся.
Кондрат поднял с земли свалившуюся сулицу, бросил ее на груду оружия в санях и повернулся к Мишане:
– А теперь самая тяжелая работа нам будет – своих убитых на сани грузить. Не бросать же их в лесу непогребенными!
Пока всех погрузили, взопрел Мишаня да и устал изрядно. За хлопотами и не заметил, как смеркаться начало.
– Ехать надо, – заключил Кондрат. – Костю в тепле согреть надо да вином теплым напоить. Мы и так времени много потеряли. Пойду, сочту противников. Костя ведь, как в себя придет, обязательно спросит.
Кондрат прошелся по месту боя, считая убитых, возле некоторых останавливался и что-то разглядывал. Вернувшись, удовлетворенно кивнул.
– Много врагов положили – три десятка и еще два сверху. Заметь – все конные и в броне. Учитывая, что наших только пятеро было – вполне неплохо, потому как пешему против конного устоять трудно – особенно если не в строю. Я, когда убитых считал, заметил, что есть погибшие от болтов арбалетных. Твоя работа?
– Моя.
– Молодец, купчина! Косте обязательно обскажу. А я все назад поглядывал. Когда, думаю, эти ударят, что дерево свалили. Не дождался, а после, в бою, и думать о них забыл. Теперь вижу – в трудный момент положиться на тебя можно, парень. Я думал – молод еще, да и не воин – не новик даже, – из торговых. Струсишь, думал, всю схватку в санях просидишь, а то и в лес утекешь. Ошибся, выходит. Да ты не обижайся за думки мои такие. Ну, трогаем, парень!
– Меня Михаилом зовут.
– Запомню я.
Михаил, сидя в санях с раненым Костей, правил передней лошадью. К саням уздечкой была привязана вторая лошадь с санями, за той – третья – все десять. Кондрат же ехал верхом на Костином жеребце, и к его седлу веревкой были одна за другой привязаны все верховые лошади – как из Костиной охраны, так и трофейные. Хорошо – снегу было немного, и лошади в нем не увязали.
Затемно добрались они до Боярщины. Остановились на постой, заняв лошадьми и санями весь постоялый двор. Прислуга с ног сбилась, пока задала овса всем лошадям.
Костю перенесли в отдельную комнату, напоили теплым вином и куриным бульоном. Спать уложили ближе к печи.
Утром Кондрат заявил:
– Ты здесь с Костей оставайся – слаб он еще. Я тебе одни сани оставлю, а остальной обоз уведу – убитых в Хлынов отвезти надобно. За Костей приглядывай, а я, как обоз в Хлынов приведу, сразу назад. Понял?
– Все выполню в точности.
Мишаня подобрал себе саблю из трофейных и забрал арбалет. Жалко, болтов к нему нет. Ну, так не беда – купить можно. Покормил проснувшегося Костю. Слаб тот еще был, и пока Мишаня поил его бульоном с кусочками хлеба, сидел, опершись о стенку. Потом устало улегся.
– Где Кондрат? – спросил он тихо.
– Обоз с оружием в Хлынов увел, обещал вскоре вернуться.
– Быстро не получится. Обоз медленно идет. Ты как?
– Повезло – ни одной царапины.
– Говорил же тебе: лежи в санях – пронесет.
Мишаня не стал говорить Косте, что и он внес посильный вклад в победу над противником. Еще подумает Костя, что он хвастается.
– Ты спи, Костя, тебе сил набираться надо. Кондрат убитых врагов счел, говорит – три десятка и еще два.
Костя удовлетворенно кивнул головой и закрыл глаза.
Проснулся он к вечеру. Мишаня перевязал ему рану на бедре, покормил Костю, и тот вновь уснул. Михаил по-прежнему ощущал чрезмерную усталость, понимал, что и ему надо бы отоспаться, но ушки на макушке держать надо было. Вдруг Косте его помощь понадобится?
Одно плохо – за кормежку табуна платить много приходилось. Лошадь нельзя зимой одним овсом кормить, еще и сено надобно. А когда лошадей больше трех десятков? Мишаня нетерпеливо ждал, когда же Кондратий, наконец, объявится. А если деньги кончатся раньше, чем он вернется?
Кондрат с тремя конными воинами объявился на четвертый день.

Глава 10

Костю бережно перенесли в сани, укрыли медвежьей шкурой – под ней любой мороз не страшен. Мишаня уселся за ездового. Конные гнали следом табун лошадей и несли охрану.
Добрались до Хлынова скоро. Костю сразу домой доставили, перенесли на руках в горницу. Он сопротивлялся, хотел сам идти.
– Не сопротивляйся, рану разбередишь, – сказал, как отрезал, Кондрат, и Костя подчинился.
– Сани с лошадью куда девать? – поинтересовался Мишаня.
– Да забери себе. У нас сейчас верховых лошадей трофейных полно, зачем нам ездовые?
Мишаня приехал на санях домой, завел лошадь в стойло. Все бы хорошо, да кормить ее нечем – не знал ведь, что прибавка в хозяйстве ожидается.
Митрофан, поздоровавшись, осмотрел лошадь:
– Молодой мерин-трехлетка, изъянов не нашел, покупка хорошая, – четко, как бывший воин, доложил он.
– Вот тебе деньги. Сходи на торг, купи овса да сена – животину кормить надо. Сам с мешками не надрывайся – амбалов найми да сани.
– Исполню, Михаил.
А Мишаня домой и – спать. Устал он за эту поездку – и физически, и морально. Столько трупов сразу, и не чужих. С воинами этими он за одним столом ел-пил, а потом их убитыми на сани грузил, окоченевшими уже.
Ему самому убивать не нравилось. Понятно, в бою времени раздумывать нет. На тебя нападают – ты обороняешься. А вот после боя, ночью, даже если устал и спать охота, во снах убиенные твоей рукой к тебе приходят, и приходится весь кошмар переживать заново, и не один раз. Нет, не для него служба воинская, и Мишаня это хорошо знал.
Через неделю Костя уже ходил, морщась и прихрамывая. И Мишаню, пришедшего справиться о его здоровье, встретил приветливо:
– Садись. Рассказал мне Кондрат, что вел ты себя в том бою достойно и не один из нападавших был тобою уничтожен. Не ожидал сей храбрости, достойной воина бывалого, а не купца, юного годами. Прости, что в свару тебя втянул. Зато теперь враги мои присмирели. Как же – добычи легкой ожидали, а потеряли своих людей. И, скажу я тебе, довольно опытных. Не разбойный сброд против меня послали – воинов бывалых. Жаль, что столько ратников русских бесславно полегло с обеих сторон. Им бы против врага настоящего сразиться – с татарами теми же. Но – что вышло, то вышло. Как ты?
– Я по твоему совету в Соль-Вычегодск намеревался, да вот решение твое все планы нарушило.
– А при чем здесь я? – удивился Костя. – Чем мои ранения тебе мешают?
– Ну как же – за тебя переживал. Все-таки я не из врагов твоих.
– Это верно. Видишь, как случай судьбами людскими играет? Могли ли мы с тобой оба подумать тогда, когда ты меня с Василием на Вятке спас, что знакомство наше в дружбу долгую перерастет? И ведь как получается – то ты мне поможешь, то я тебя выручу. Ты в Соль-Вычегодск ехать еще не раздумал?
– Нет, собираюсь. Наши купцы с обозом скоро туда за солью пойдут, и я с ними.
– Правильно. Всем гуртом ехать веселее и от разбойников отбиваться сподручнее. Много их развелось в последнее время. Государство единое нужно и рука твердая, чтобы все тяжелую длань государя чувствовали и боялись. Человек ведь так устроен – или пряник должен быть, или кнут.
– А вера?
– И вера на том построена! Согрешишь – наказание получишь, хоть и на том свете. Разбойники, тати и убийцы тоже ведь в церковь ходят, молятся, а дела свои гнусные творят. Здесь, на земле, должны они получать наказание за мерзость, которую творят. Тогда и порядок будет.
Странно как-то… О чем бы Михаил с Костей ни говорили, все сводилось к тому, что необходимо одно княжество великое и правитель один. И Мишаня все больше склонялся на сторону Кости. Может – оно и правильно? Деда с бабкой Мишаня почитал и уважал, но делами и домом правил единолично.
А через неделю, когда уже снег толстым покрывалом землю укрыл, Мишаня на своих санях вместе с купеческим обозом выехал из Хлынова. Обоз на полночь, на север направлялся. Кто-то из купцов путь держал в Великий Устюг – за мехом белки да песца, другие – чуть подальше, в Соль-Вычегодск, за солью, товаром ценным и нужным. Без нее и за стол не сядешь – еда безвкусной будет, и рыбу не посолишь, не говоря уж об огурцах.
Мишаня не один ехал – с Саввой. И по возрасту Савва ненамного Мишани старше – есть о чем поговорить в пути дальнем, и охотник он неплохой, и в бою не оплошает. Арбалет свой Мишаня тоже взял – вместе с мешочком, в котором болты были, и саблей трофейной.
Обоз большой получился – о двадцати санях, потому тянулся медленно. На третий день едва Шадрино миновали. И по льду Моломы – вверх. Только река, не доходя до Лодейно, влево ушла.
Через десять дней до Великого Устюга, что стоял на слиянии Сухомы и Северной Двины, добрались. Часть купцов с санями здесь осталась, другие по льду Двины за Вычегду направились, а там и Соль-Вычегодск. Городишко маленький, однако солью славен. И ходят по ней зимой обозами санными, а летом – на судах. Поморы с севера – на ногах, новгородцы – на лодьях, остальные – на ушкуях да стругах.
Соль была везде – в амбарах, лавках купцов, в мешках на причалах. И везде люд торговый, приезжий только и говорил, что о цене на соль здесь, в Соль-Вычегодске, и в своих землях.
Почти каждый славянин носил с собой в котомке или на поясе мешочек с солью, наполовину перемешанной с перцем. Солили круто. Потому и соль была товаром ходовым.
Мишаня подошел к делу обстоятельно. Поговорил с местными, узнал, сколько стоит солеварня и от чего цена зависит. И только выяснив все нюансы – вроде близости реки к солеварке и производительности скважины, решился на покупку.
Солеварня отражала процесс добычи. По деревянным трубам соль в виде рассола поступала в чаны, разливалась по жаровням – огромным сковородам, или, правильнее – противням, потому как они были квадратными. Под противнями горел огонь, вода выпаривалась, а соль оставалась. Поскольку иногда куски соли были крупными, то она пропускалась еще и через мельницу. А дальше – в мешки и на продажу.
Процесс простой, как медная полушка. Мишаня увидел раз и все понял. Затрат на оборудование – минимум, нужны только рабочие руки и хороший управляющий.
После покупки солеварни – причем вместе с рабочими – Мишаня нашел-таки управляющего, переманив его с соседней солеварни выгодными посулами. Пригласил человека, показал солеварню, спросил, сколько мешков соли она может выдать в неделю. Человек был опытный, знающий, потому сразу сказал – полсотни мешков, и сверху – пять, не больше.
Жалованье управляющему Гавриле Мишаня положил, как у всех, но оговорил, что пятьдесят мешков – его, а все, что сверху добудут – личная доля управляющего. Личная заинтересованность – основа любого дела. Тогда управляющий спать не будет – и неисправность устранит, и свои пятьдесят мешков Мишаня получит. С них ведь еще налог платить надо да жалованье рабочим.
Михаил захватил с солеварни мешок в сани – не возвращаться же пустым. Больше грузить не стал – дорога впереди дальняя. С частью обоза в Великий Устюг вернулся, а там оказалось, что не все купцы еще товар купили. Пришлось останавливаться на постоялом дворе.
Мишаня об этом и не пожалел. В трапезной, на первом этаже постоялого двора собирались купцы – все люди солидные. После выпивок да сытного обеда велись неспешные разговоры о видах на урожай, о предполагаемых ценах на рожь и пшеницу, о стоимости мехов, тканей и многих других товаров. Пересказывались новости из других городов и княжеств – купцы-то прибыли за солью из самых разных мест, были даже из княжества Литовского.
Сидя за столами, они делились наболевшим – как уберечься от надоевших разбойников, в каких городах торговые пошлины ниже – своего рода купеческое собрание. Учитывая, что одни купцы уезжали, а другие приезжали, посиделки такие длились каждый день, с утра до вечера.
Мишаня для себя много нового узнал. А одна новость не понравилась: вотяки, почти соседи с восхода, начали вести себя как казанцы: обозы грабили, на деревни и села нападали. Сбивались в шайки, руководимые племенным вождем, да делали набеги. Города не трогали – сил не хватало.
У князей руки не доходили дать им укорот. А с другой стороны – охраняемых границ нет, только редкие порубежные заставы, да и то – со стороны наиболее вероятного удара – от Казанского ханства и Дикого поля.
Не было у князей столько воинских сил – охранять порубежье и держать в центре княжества дружину. О нападениях узнавали с опозданием – от гонцов да по дымам пожарищ. Пока соберутся да доскачут до места – малочисленная, а потому мобильная шайка уже скрыться успевает на своей земле вместе с полоном и трофеями.
Дня через два купцы закупили товар, а на следующий день выехали из Устюга. Обоз был велик, поскольку к хлыновцам присоединились с санями купцы из других мест.
Мишаня начал считать сани, насчитал до полусотни, сбился со счета, плюнул и уселся на мешок с солью. Савва гордо восседал на месте ездового. Их сани были в первом десятке, и на изгибах санного пути Мишаня, оглядываясь, мог видеть весь длинный санный поезд.
Через неделю они проехали Лодейно – половину пути. Тут от обоза отделилась небольшая часть – направо отвернули, ко Владимиру.
День был солнечный, на легком морозце ярко искрился снег. Лошадь бежала бодро – и то сказать, в санях мешок соли да двое ездоков. Это не как у некоторых – по десять мешков, а то и более грузили. У таких на пригорках лошадь сани вытянуть не могла, седоки соскакивали и подталкивали их. Впрочем, засидевшиеся на санях ездовые да купцы и рады были ноги поразмять – толкали сани с гиканьем и шутками.
За шумом и смехом Мишаня не сразу услышал приближающийся слева шум скачущей конницы. Голову случайно повернул – и замер от удивления. По полю, наперерез им, неслись всадники. Далековато пока были – с полверсты, не меньше, но солнце, бликовавшее на саблях в поднятых руках, выдавало не самые добрые намерения.
– Тревога! – Мишка вскочил на мешок с солью и показал рукой налево. – Сани в круг ставьте!
С задних саней ответили:
– Ты чего раскричался? То же наши, порубежники! Хоть и купец ты, а молод еще мне указывать!
Некоторые купцы слова Мишани услышали, засуетились. В выгодном положении оказались купцы, которые меха везли. Шкурки – они ведь объемные, но легкие.
Ездовые стали нахлестывать коней, стараясь уйти по санному следу в близкий уже лес – всего-то саженей триста и оставалось. Там дорога узкая меж деревьев вилась. Поставить сани поперек – пяток охранников сотню сдержат.
Мишаня медлил сначала, лихорадочно размышляя – чего делать? Но потом, видя, как быстро приближаются всадники, решился.
– Савва, руби постромки! Садимся на лошадь – и в лес!
Савва широким и тяжелым ножом рубил постромки. Мишаня перебросил через плечо сумки с арбалетными болтами и взлетел на спину лошади.
– Садись за мной!
Савва схватил лук и колчан, что в санях лежали, и устроился за Мишаней. Ударил каблуками в бока. Лошадь потрусила неспешно. Не верховая она – тягловая, быстро бежать не привыкла.
Савва вытащил из колчана стрелу и наконечником уколол лошадиную ляжку. Лошадка взбрыкнула и побежала более резво.
Пришлось забирать от санного пути правее.
Пытаясь вырваться вперед, двое саней столкнулись, образовав затор. Соскочившие с саней ездовые пытались растащить сцепившиеся сани.
«Глупцы! – подумал Михаил. – Бросать сани с грузом надо и верхами уходить – жизнь дороже».
В обозе тоже оценили опасность. Несколько человек резали и рубили упряжь и верхом уходили по целине – рядом со стоявшими на санном пути санями. Охранники, правда – немногочисленные, пытались собраться в кучу и организовать оборону.
Савва подгонял лошадь, а Михаил периодически оглядывался.
Впереди них скакал на лошади купец в тулупе до пят – расстегнутые полы его развевались на ветру. Он тоже поглядывал назад.
За Мишаней, изрядно отстав, погоняли лошадей еще двое купцов из обоза.
Наконец-то лес. Въехав на узкую дорогу, Мишаня остановил лошадь. Оба всадника спрыгнули на землю и побежали к опушке. Мимо них проскакали отставшие.
– Чего встали? Уходите! – крикнул один из них.
Мишаня узнал его – видел в трапезной постоялого двора. Купец потерял шапку, волосы его были всклокочены, в глазах – ужас.
Нападавшие приблизились к обозу, и теперь их можно было рассмотреть. Лиц, конечно, видно не было, но по одежде понятно – вотяки. Еще издали они начали осыпать охранников стрелами и многих ранили. А подскакав поближе, стали рубить их саблями.
Некоторые из ездовых и купцов в страхе бежали от обоза в чистое поле, не осознавая, что пешему от лошади не убежать. Заметив, что некоторые купцы верхами скрылись в лесу, от основной группы отделилось несколько всадников и по санному следу поскакали в сторону Михаила. Мишаня стал взводить тетиву арбалета, наложил болт. Савва уже стоял рядом с луком на изготовку, укрывшись за толстым стволом сосны.
Не отрывая взгляда от приближающихся всадников, Мишаня, обращаясь к Савве, сквозь зубы процедил:
– Как приблизятся, стреляй в правого, а я – в левого. За этими двумя, похоже, еще один. Видно плохо!
Мишаня спиной оперся о ствол дерева. Пожалуй – пора, расстояние до нападающих уже меньше ста шагов, и с каждым мгновением оно сокращается.
Глубоко вздохнув и задержав дыхание, Михаил поднял арбалет, прицелился и нажал на спуск. Справа тут же щелкнул лук Саввы. Удачно! Оба всадника упали с лошадей.
За ними скакал еще один. Увидев гибель товарищей, он попытался повернуть лошадь, но на снегу это сделать непросто. Лошадь оскользнулась и упала. Всадник кубарем покатился по снегу, но тут же вскочил и бросился к лошади. Савва выстрелил дважды – подряд, и вотяк упал со стрелой в спине.
Неожиданно Савва бросился к упавшему.
– Куда? Стой! – крикнул Миша.
Но Савва бежал, не обращая внимания на его крики. Мишаня подумал: «Наверное, лошадей поймать хочет. Нам же вдвоем на одной далеко не уйти».
Однако лошади убитых не дались, отбежали в сторону. Мишаня стал взводить арбалет, а когда поднял голову, Савва уже бежал назад, держа в одной руке два колчана со стрелами, а в другой – свой лук.
– Вот, – задыхаясь от быстрого бега, показал он свои трофеи Мишане, – стрелы забрал, теперь нас с дороги не собьешь. Я убитых осмотрел – вотяки. Главное – брони на них нет, в кожухи овчинные одеты.
– Не стоило жизнью рисковать из-за стрел, – укорял его Мишаня.
– Они сейчас, как обоз растерзают, за нас возьмутся да за тех, кто в поле убежал, – резонно ответил Савва. – Как тогда без стрел?
Он был прав. Оба с напряжением всматривались в картину схватки. Конечно, вотяки успели уже посечь стрелами немало охранников. Но когда они приблизились, и преимущество в луках пропало, в бой кинулось большинство обозников – ездовые, купцы – кто с топорами, а кто и с саблями.
Бой был отчаянным, потери несли обе стороны. Из полусотни нападавших в живых осталась едва ли половина. Ведь вотяки хотели не только груз обоза трофеем взять, но полон, чтобы потом выгодно продать пленных казанцам. Обозники это тоже понимали и потому дрались отчаянно – никому не хотелось провести остаток дней в рабстве.
Но преимущество конного над пешим, так же как и сабли над плотницким топором, неоспоримо. Если бы сразу, как только Мишаня заметил опасность и поднял тревогу, его послушались и, не теряя времени, поставили сани в круг, обороняться было бы легче, и – кто его знает, может, и отбились бы. Только говорить об этом было уже поздно.
Бой стих. Вотяки связывали пленных и кидали их, как снопы, в сани. Командовал всем вотяк в шлеме, по всей видимости – предводитель. Он махнул рукой, и несколько вотяков поскакали в поле ловить убежавших.
Мишаня скрипел зубами от бессильной злости.
– Савва, можешь из лука достать вон того – в шлеме?
– Я уже давно его приметил, только боюсь – далековато.
– Попробуй – что мы теряем?
Савва несколько раз поднимал и опускал лук, потом замер и выстрелил. Оба с напряжением и надеждой вглядывались вперед. Есть попадание!
Всадник покачнулся и поник на шею лошади.
Вотяки стащили его с коня и, уложив на одни из саней, засуетились вокруг него. Савва сплюнул.
– Не убил – ранил только. Говорил же – далеко, стрела на излете была.
В сторону Мишани и Саввы направились несколько конных. Видно – отомстить решили. Еще издалека они стали пускать стрелы из луков. Да что толку? Они стрелков не видели, поскольку Мишаня и Савва укрылись за стволами деревьев. И лишь когда всадники приблизились и стали видны их лица, оба одновременно шагнули вперед из своего укрытия и сделали по выстрелу. Двое вотяков слетели с лошадей, а Мишаня с Саввой снова вернулись за деревья. Мишаня оперся спиной о ствол, быстро взвел тетиву, наложил болт и осторожно выглянул из-за дерева. Трое оставшихся вотяков повернули лошадей и гнали к обозу. Платить такую дорогую цену за месть они явно раздумали.
Савва и Мишаня сделали еще по выстрелу. Удалось убить еще одного вотяка – он упал с лошади и тащился за ней по снегу, поскольку нога его застряла в стремени.
Конные в поле настигли убегавших и гнали их к обозу. У саней их связали, надавали тумаков и бросили сверху на их же товарищей. Вотяки спешились, обошли убитых русичей и своих, собрали и уложили в сани оружие. Собрались кучкой около саней с раненым предводителем и переговаривались, яростно размахивая руками. Потом, видимо приняв какое-то решение, разбежались по обозу. Привязали уздечки лошадей к впереди стоящим саням. На первую лошадь обоза уселся вотяк, и обоз тронулся. Он свернул с санного пути и направился по их же следам на восток.
– Домой направились, суки! – выругался Савва. – Что делать будем?
– Сам не знаю, – признался Мишаня. – Одна лошадь на двоих, быстро ехать не сможем. За помощью надо. Тут ближе всего Шадрино.
– Туда уж небось наши беглые купчики с обоза к вечеру заявятся. Как оглашенные гнали от страха. Так что поперед нас будут, если лошадей не загонят.
Михаил задумался.
– Шадрино – село крупное, однако дружины там нет. Захотят мужики хлыновские купцов выручить или нет – вот в чем закавыка. А ежели ждать, пока купцы до самого Хлынова доберутся да помощь назад приведут, не один день пройдет!
– А ежели снег пойдет, то все следы скроет, – подхватил Савва. – Тогда не найти гнезда вотяцкого, а обозники в неволе сгниют.
– Правильно думаешь, охотник. Мыслю – по следу идти надо.
– Я один пойду, – твердо заявил Савва. – Ты правильно сказал, я – охотник. Следы на снегу читаю, ночью в лесу не замерзну, себя не обнаружу. Двоим рисковать смысла нет. К тому же двоим укрыться сложнее, быстрее нас обнаружить могут. Лошадь у нас одна, вот и скачи на выручку. Из Шадрино людей приведешь – хорошо, ну а не получится – тогда в Хлынов, к воеводе. Ты с Костей на короткой ноге, он в помощи не откажет.
Мишаня думал недолго.
– Согласен, разумно говоришь, – он обнял Савву. – Ты береги себя, не рискуй попусту. Я обязательно с подмогой вернусь. Жди в Шадрино или здесь, на этом месте. Удачи тебе!
– И тебе бог в помощь.
Мишаня взгромоздился на лошадь. Неудобно без седла, ногам опоры нет. Однако приспособился кое-как. К вечеру в Шадрино въехал. На верховой лошади, да с седлом, было бы быстрее. Однако, как не погонял Мишаня лошадку, с галопа она переходила на рысь, а затем и на шаг. Тягловая – что с нее взять?
В селе светились еще окна. Мишаня постучался в ближайшую избу.
– Где староста проживает?
Мишане показали. Оказалось, купцы с обоза уже были у старосты, и он знал о нападении. Зевнув и почесав под мышкой, он заявил:
– Не согласны мужики шадринские обозников хлыновских выручать. Кабы свои, шадринские были, – другое дело. У каждого – семья, а дело опасное. Из оружия только топоры, куда с ими на супостата?
Однако в ночлеге Мишане не отказал, лошадь в свою конюшню поставил, овса задал. Но утром отказали седло продать – нет у нас шорника. Тебе продам – как сам буду? Так и пришлось Мишане ерзать и зад отбивать на спине лошадиной.
Гнал без остановок. Жалко животину, но обозники русские в беде, выручать надо.
Через два дня он въехал в Хлынов – уже затемно. Уж и ворота городские заперты были, еле упросил стражу впустить. И – сразу к Косте.
– Выручай, воевода. Обоз в беду попал – вотяки напали, людей побили, а большею частью в полон попали. Я уж не говорю о лошадях да товарах.
– Да где я тебе тех вотяков сыщу? Они в лесах глухих обитают.
– У меня по следу ушкуйник мой пошел, Савва – из охотников бывших. Он выследит.
Костя сразу оживился.
– Это меняет дело! Давно пора вотякам укорот дать. Завтра с утра будь здесь; сотню выделю – дорожку покажешь.
– И еще просьба, Костя. Лошадь у меня тягловая да без седла. Как вотяков увидел, постромки перерубил и – в лес. Дай хоть какого-нибудь верхового коня.
Костя хохотнул:
– Своя мошна от денег ломится, а верхового коня не купил! Жадность замучила?
– Да ты же знаешь – я товар на ушкуе вожу. Зачем мне лошадь?
– Ладно, найдем тебе конягу посмирнее.
Мишаня добрался до дома, отдал лошадь Митрофану, сам похлебал щей – и в постель.
После вторых петухов Лиза растолкала его.
– Ой, хозяин! У дома людей полно, при оружии! Не случилось бы худого!
Мишаня поднялся, быстро оделся и вышел. У ворот стояло десять верховых – в тулупах, при – оружии.
– Долго спать изволишь, купец! Готов ли?
– Поесть не успел.
– Потом подхарчишься. Садись, – Мише подвели верхового коня.
– Садись, не бойся – он смирный!
Воины засмеялись.
Подъехали к дому воеводы, а там уже сотня дожидается.
На крыльцо вышли Костя с Кондратом. Увидев Мишаню, они поздоровались.
– Ну вот, Кондрат, и проводник твой. Знаком?
– Еще как!
– Тогда езжайте с богом и возвращайтесь с победой. Сам бы поехал – аж руки чешутся, да не могу, дел много.
Мишаня с Кондратом ехали впереди колонны. Только в полуверсте, опередив их, скакали двое дозорных.
– Кондрат, ты же десятником был?
– Был, а ноне – сотник! – гордо заявил Кондрат.
– Прими мои поздравления! – прокричал Михаил.
Дальше скакали молча. Попробуй поговори, когда трясет и встречный ветер слезы из глаз выжимает.
До вечера до Шадрина добрались. А там – на постоялый двор.
Мишаня – сразу к хозяину:
– Нет ли у тебя на постое худощавого парня именем Савва?
Хозяин мотнул головой.
– Два дня постоялый двор пустой. Боятся обозники ездить.
Понятное дело – в Шадрино, Ладейно и Хлынове весть о нападении на обоз разнеслась мгновенно.
Проснулись рано и, едва рассвело, отправились в путь.
К полудню Мишаня узнал знакомые места. Вот дорога в лесу, где они с Саввой отбивались от вотяков. Вот поле, где напали на обоз. Там еще стояло несколько брошенных пустых саней, валялись слегка припорошенные снегом трупы русичей и вотяков. А где же Савва? Договаривались же здесь встретиться!
– Ну, где твой охотник? – сурово спросил Кондрат.
– Договаривались, что он здесь ждать будет. Может, вотяки далеко ушли? Не успел он вернуться?
– В какую сторону они ушли?
– Сюда, – махнул рукой Михаил.
На снегу еще были видны следы конных копыт и саней. По ним и двинулись дальше. Местами – особенно в низинах – следы терялись под снегом. Тогда дозор впереди описывал широкий полукруг, и след вновь находили.
К вечеру остановились на стоянку в лесу. Лошади обгрызали еловые ветки. Костер не разводили, боясь себя обнаружить. Спали на снегу, хорошо – полушубки овчинные теплые. Ноги только мерзли в сапогах. Валенки бы сюда, да в них не повоюешь – даже ноги в стремя не вденешь.
Утром снялись со стоянки быстро. Дозор следы отыскал. В лесу-то они сохранились лучше, чем в поле да лощинах.
Было уже за полдень, когда дозор увидел и задержал мужчину. Это оказался Савва.
– Прости, Михаил, не успел вернуться. Коня нет, лыж нет, а по снегу идти быстро не получается.
– Ты нам главное скажи – вотяков не упустил? – вмешался Кондрат.
– Нет, до места выследил. Верст через десять деревня ихняя – с полсотни домов. Пленных в амбаре большом заперли. Из похода вотяков двадцать два человека вернулось – я счесть успел. И в деревне еще два десятка воинов оставалось. Вождь ихний, которого я стрелой ранил, помер. Если я не ошибаюсь, сегодня хоронить будут его или сжигать. Какие у них порядки, у этих язычников, – кто его знает.
Савва замолк. Кондрат сплюнул.
– Ежели они язычники, то на похоронах жертву человеческую приносят.
– Тогда чего мы стоим? – горячо воскликнул Михаил. – Савва, веди!
Савве дали коня из запасных, и сотня по его следам пошла к вотякской деревне. Но как ни торопились они, а почти полдня ушло. Быстро по лесу не поедешь – ноги коням сломать можно. Попади копыта в барсучью нору или на кучу валежника – поди разгляди, что там под снегом.
К вечеру вернулись дозорные.
– Впереди, в полуверсте, деревня ихняя. Суетятся чего-то, поленья в центре складывают – вроде костер большой палить хотят.
– Савва, проводником будешь. Веди два десятка вокруг деревни. Надо, чтобы ни один вотяк не ушел. Мужчин всех убить, стариков – тоже. Женщин и детей – в плен. Продадим их потом татарам. Пусть на своей шкуре испытают, что вятичам готовили, – жестко распорядился Кондрат.
Савва с воинами уехали. Выждав время, Кондрат сказал:
– Приготовились!
Воины скинули полушубки и шапки, из чересседельных сумок достали и надели шлемы. Запасные кони и полушубки остались под охраной двух воинов.
– Вперед, только молча!
Конный отряд выбрался из леса на обширный луг вокруг деревни, рассыпался полукругом и начал разбег. Воины выставили вперед копья. Мишаня стоял рядом с Кондратом. Копья у него не было, да и пользоваться им он не умел – держал в руках заряженный арбалет.
В деревне их заметили поздно. Большинство жителей собралось вокруг огромного костра, и лишь случайно кто-то из них заметил чужих воинов. Тут же поднялся крик, женщины и дети кинулись по домам, надеясь укрыться. Вотяки-мужчины пытались выстроиться цепью и организовать оборону.
Мишане вспомнилось вдруг, что вотяки так же напали на обоз, а русские пытались защищаться. Сейчас ситуация поменялась с точностью до на-оборот.
Удар конницы был сокрушительным. Снег окрасился кровью. Не меньше половины мужчин были смяты первым ударом.
Мишаня заметил, как из деревни, схватив детей, бежали к противоположной опушке женщины. Но навстречу им выезжали русские конники.
В центре улицы, на небольшой площади ярко полыхал громадный костер, на самом верху которого виднелось тело убиенного вождя. Пламя уже добралось до него, тело корчилось, и смотреть на это было жутковато – казалось, что вождь ожил и хотел подняться, чтобы встать на защиту деревни.
Воины дрались с вотяками на саблях. Мишаня держался чуть позади. Неожиданно он заметил, как один из вотяков схватил горящую головешку и побежал от места боя в сторону. Мишаня почуял неладное и ударил коня пятками в бок, пустив вскачь за вотяком.
Избы уже заканчивались. Вотяк подбежал к большому амбару.
«Поджечь хочет! – вспыхнуло в мозгу у Мишани. – Там же пленники!»
Михаил остановил коня, вскинул арбалет, и только вотяк замахнулся горящей головней, чтобы закинуть ее на крышу из соломы, как Мишаня нажал на спуск. Вотяк рухнул в снег, головня, зашипев, погасла.
Мишаня подбежал к амбару. На крепких двустворчатых дверях висел пудовый железный замок.
«Самому не сбить!» – отчаялся Миша. Он заскочил внутрь ближайшей избы и остановился, оглушенный визгом женщин и детей, забившихся в угол.
– Топор давай!
Женщины испугались еще больше, визг перешел в вой. Видимо, они решили, что русский хочет разбить им головы.
– Топор давай, мать вашу! – выругался Мишаня.
Одна из старух указала на дверь.
«Выгнать хочет, что ли?» – подумал Мишаня. Потом дошло – инструменты в санях лежат, в самих комнатах их не хранят.
Впопыхах он пробежал сени, не заметив развешанного на стене инструмента. Схватив топор, вернулся к амбару, обухом топора двумя ударами сбил замок и отворил одну створку двери.
– Выходи, люд православный, свобода!
Из проема выглянуло несколько испуганных лиц.
– Да это же купчик молоденький, из обоза нашего!
И тут же из амбара посыпался народ. Оказалось, что тут сидели в заточении не только хлыновские обозники. Были и устюжане – даже люди из Ярославля и Владимира.
Большую партию живого товара для продажи приготовили вотяки. Кто-то благодарил Мишаню за спасение, некоторые, не веря в освобождение, бросились в лес. Были и такие, кто, выломав жерди из забора, побежали по улице к центру, надеясь встретить обидчиков и поквитаться.
Мишаня взял лошадь под уздцы и повел к площади.
Бой уже закончился. Недалеко от костра сидели на снегу связанные вотяки. Сюда же подтянулись и освобожденные пленники.
– Что с ними делать будем? – с коня вопрошал Кондрат.
– Смерть! Смерть им!
Не раздалось ни одного голоса в защиту.
– Повесить! – распорядился Кондрат.
Воины шустро перекинули веревки через ветки деревьев, и вскоре все пленные вотяки уже были повешены.
– Как тати поганые сдохли, а не воинами в бою погибли! – сплюнул Кондрат. – Идите по домам, забирайте сани и своих лошадей.
И сами воины тоже пошли по избам – собирали трофеи: шкурки зверей, оружие, железные изделия.
На околице формировался обоз. Купцы, отыскав своих коней и сани, выезжали на окраину деревни. Женщин и детей, разрешив им одеться, сажали в сани. По избам как ураган прошелся – забрали все, что имело мало-мальскую ценность.
– Поджигай! – скомандовал Кондрат.
Воины с факелами подожгли все – избы, хлева, амбары, сараи.
Вскоре вся деревня превратилась в один большой костер. Жар стоял такой, что его ощущали на большом расстоянии, и под санями таял снег.
– Еще одному разбойничьему гнезду пришел конец. И так будет со всеми, кто не хочет жить в мире с соседями! – громко – так, что слышал весь обоз, сказал Кондрат. – А теперь – в Хлынов.
Они отошли от горящей деревни верст на пять и стали на ночевку. Мишаня спросил у Кондрата:
– Чего было деревню жечь? Переночевали бы в теплых избах, пленных жителей – в амбар, а поутру бы уже и тронулись.
– Неразумно! Никто не может быть уверен, что кто-то из жителей не сбежит, да и с соседней деревни воинов не приведет. К тому же я свою сотню знаю. Пока все пиво из погребов не выпьют, не остановятся. Имеют право – деревню на меч взяли. А башкой своей не думают, что опасно. Вот и увел их от греха подальше.
Объяснение простое. Мишаня думал иначе, не зная психологии победителей. Правда, воины и здесь пили найденное в деревне вино, но украдкой. Потому как пить в походе в боевых условиях – серьезный проступок. Учует сотник – дома, в Хлынове, придется плетей отведать.
Едва рассвело, они стали собираться в путь. К Кондрату подошел один из десятников:
– Какого черта взяли их в полон, сам не пойму. Из-за темноты, что ли?
– А что такое?
– Да старух полно.
– Заруби их, и вся недолга. Все равно татарам их не продашь.
– Кондрат, постой, – встрял в разговор Миша, – не бери грех на душу. Тебе они не нужны – так отпусти.
– Эка удумал! – выругался десятник. – Где же это видано – полон отпускать?! Хотя бы выкуп получить.
– Кондрат! Все равно их не продашь – отпусти. Деревня их сожжена, сыновья и мужья убиты. Куда им возвращаться?
– Известно куда – в соседние деревни.
– Вот! Придут и расскажут, что воины их на русский обоз напали. А не прошло и седмицы, как заявились в деревню русские воины. Женщин и детей в полон взяли, воинов убили, деревню сожгли. Как думаешь – будет ли у других воинов желание беспокоить наши земли, обозы грабить? Да они трижды подумают, чтобы на свои жилища беды не навлечь.
Кондрат подумал, хлопнул Мишаню по спине. А кулаки у него пудовые, рука тяжелая – Мишаня аж присел.
– Мудр не по годам, как змей-искуситель. За то тебя Костя и жалует. Быть по-твоему.
Кондрат повернулся к десятнику.
– Слышал? Отпусти с миром.
Воины пошли по обозу, отыскивая старых, больных да калечных, – отвели их в сторону. Набралось изрядно.
Кондрат встал на сани.
– Эй, вы! Мы вас освобождаем, идите себе с миром. Соплеменники не оставят вас без крыши над головой. И передайте своим воинам и вождям – впредь так будет всегда. Ежели кто нападет на наши деревни, села или обозы, сам будет наказан. Наше возмездие постигнет всех, и ваша деревня – только первая. Пусть убоятся! Хотят жить мирно – пусть торговать приезжают. Ну а если руки чешутся саблей помахать, так мы эти руки обрубим.
С этими словами Кондрат спрыгнул с саней. Пленные и воины слушали его речь с удивлением. Мишаня, знавший Кондрата и ранее, подумал, что такой длинной речи от него он не слышал никогда.
Старухи, не веря в свое освобождение, потихоньку побрели по санному следу назад, к сожженной деревне. Оглядывались сперва часто, опасаясь каверзы – не начнут ли русские в спины из луков стрелять? Так и ушли.
А обоз, вмиг полегчавший, отправился дальше, на Шадрино. Засветло еще встали на постой. Для воинов переход был плевый, но освобожденных обозников и пленных надо было кормить, да и замерзли они за день пути.
Все-таки, с остановками и ночевками, обоз добрался до Хлынова. Когда в городе узнали, что обоз с освобожденными невольниками на подходе, то семьи купцов и ездовых вышли встречать его прямо к городским воротам. Радостные возгласы, объятия, слезы радости.
Мишаня слез с коня – так же, как и Савва. Они отдали поводья воинам и простились с Кондратом.
– Славные вы парни, ей-богу, есть в вас жилка воинская. С удовольствием взял бы вас в свою сотню.
– Костя тоже обещал к себе в сотню взять, да не сдержал обещания, – смеясь, ответил Мишаня. Потом серьезно: – Не мое это.
– Жалко, хорошие бойцы пропадают.
А поутру Мишаня проснулся известным человеком. Пошел по городу, а купцы – в годах, с сединой в бороде – первыми шапку ломают.
– Доброго здоровья, Михаил. Заходи, коли что надо, ко мне в лавку, за полцены любой товар отдам.
Приятно Михаилу – послужил городу и купечеству. Не забыли люди, что Михаил не бросил обозников в беде – сам от врагов отбился и помощь привел. А еще – он сам, один к амбару с пленными добрался, не дал вотяку его поджечь, замок сбил и полон выпустил.
– Молод, а храбр и разумен, – шептали за спиной.
– А главное – надежен, – добавляли купцы.
А купчихи говорили дочерям:
– И холостой пока. Вот бы нам в мужья такого – и тебе, дуре! Сколь говаривала – учи грамоту!
Даже больше того. Днями отправился Михаил на торг сани покупать – вместо брошенных в поле. Так мастеровые сами выбрали лучшие и отдали за полцены. Мишаня был горд и доволен. Торговать удачно и состояние приумножать – это одно, а добиться, чтобы тебя серьезные люди уважали – дорогого стоит. Люди ведь не дураки. Один обозник сказал, что видел в лесу, как Мишаня с человеком своим – Саввой – отстреливался от вотяков. Воины из сотни Кондрата даже оговорились, что в Хлынов примчался на тягловой лошади без седла молодой купец, и он проводником до вотяков был. Опять же обозники клялись, что Мишаня замок с амбара сбил да их освободил, не дав живьем сгореть.
Так и выстроилась в людском сознании цельная картина происшедшего.
Конечно, не будь воинов, у Мишани ничего бы и не получилось. Но на то она и дружина, и сотники-воеводы при ней, чтобы жителей хлыновских защищать. Это как-то само собой подразумевалось.
Как-то при встрече Костя заметил:
– Ей-богу, если бы сейчас были выборы старшины купеческой, то тебя бы выбрали, несмотря на молодость.
– Зачем оно мне? Постарше и подостойней меня купцы есть, – возразил Мишаня.
– Эх ты! Молодо-зелено! Удача сама к тебе в руки идет, а ты нос воротишь. Парень ты фартовый, сколько знаком с тобой – каждый раз убеждаюсь в этом. Только смотри, удача – штука капризная. Отвернется от тебя – не вернешь.
Жизнь как-то наладилась. Торговля в лавке шла. Мишаня раз в полгода посещал свою солеварню в Соль-Вычегодске, соль для продажи привозил, чтобы поездка пустой не была, а главное – деньги забирал. Не один раз благодарил в душе Костю Юрьева за подсказку насчет промысла, подарок ему сделал – шлем с наушниками да бармицей, украшенной серебряной насечкой – подарок, достойный воеводы. Одно жаль – дед с бабкой одряхлели совсем, а потом один за другим и померли. Погоревал Мишаня – ведь сиротой остался. Богат и удачлив, лавка с домом есть, а из родни на всем белом свете никого нет. Есть с кем трапезу разделить, пива попить – да с тем же Саввой. С ним после нападения на обоз Мишаня вовсе сдружился. Друг – это хорошо, конечно, только родную кровь не заменит.
А недавно встретил на улице Тихона и не сразу узнал его – с русой бородкой и в черном монашеском одеянии. Тихон сам окликнул его.
– Мишаня, ты ли это?
– Я. Тихон?
– Он самый.
Постояли, поговорили. На прощание Тихон велел кланяться Лизавете, посетовал, что давно ее не видел. При упоминании о Лизе глаза монаха подернулись грустью, видно – по сердцу ему девушка пришлась.
Двое их теперь в доме осталось – Мишаня да Лиза. При спокойной и сытой жизни округлилась Лизавета, налилась женской статью. Готовила вкусно, в доме всегда прибрано, за прилавком в лавке – лучшего приказчика и не сыскать. Привык к ней Мишаня. Намекали купцы при встречах с Михаилом о дочках своих на выданье, сулили приданое богатое. Только не по сердцу Михаилу была эта суета. Подумал-подумал он да и предложил Лизавете замуж за него идти.
– Не девка я уже, Михаил, в плену побывала, порченая.
– То не твой грех.
– Тогда согласная я.
Свадьбу сыграли скромную. Не денег было жалко Михаилу – хотелось, чтобы радовались за него друзья, а не малознакомые люди. Павла с Саввой пригласил, Костю Юрьева с Кондратом да несколько купцов. Все с женами пришли. Пили-гуляли три дня, как заведено. Мишаня в грязь лицом не ударил – снял трактир целиком. И столы ломились от обилия блюд и выпивки. Эх, только дед с бабкой не увидят, за внука не порадуются.

Послесловие

Мишаня благополучно купечествовал в Хлынове еще полтора десятка лет. Женился на Лизе – бывшей своей невольнице, обзавелся двумя сыновьями. Тихон стал монахом, приняв обет безбрачия.
В 1486 году Мишаня узнал, что Костя Юрьев с сыном бросил хлыновское войско и ушел в Москву. Купец не стал дожидаться вероятной опалы от старшины городской за дружбу с изменником. Он продал дом с лавкой и, подняв ценности трофейные в затопленной лодье, переехал в Подмосковье. Там купил каменный дом с землею в Сергиевом Посаде, перетянув за собой Савву и кормчего Павла.
А еще через три года, 16 августа 1489 года, была взята столица вятской земли – город Хлынов. Когда «послал князь великий Иван Васильевич всея Руси рать свою на Вятку за их неисправление, князя Данила Васильевича Щеня да Григория Васильевича Морозова и иных воевод со многою силою».
«Изменники и коромольники» схвачены были и отосланы в Москву. «Писались вятчане в слуги великому князю» и приняли московского наместника. Вятская земля окончательно вошла в состав Российского государства.

Пояснения к тексту

1. Пряженцы  – пирожки с начинкой.
2. Ушкуй  – парусно-гребное одномачтовое судно. Узкое, легкое и быстроходное, вмещающее до 20 гребцов – для них имелось 6–8 скамей. Длина судна – до 12–14 метров, ширина – до 2,5 метра, осадка – 0,5 метра, высота борта – до 1 метра, грузоподъемность – 4–5 тонн. Речной ушкуй меньше морского, но в отличие от последнего имеет трюм под настилом на всю длину судна. Морской же – только в носовой и кормовой частях. Парусное вооружение – один прямой – чаще всего – или носовой парус. Управляется рулевым веслом с боковой части кормы.
3. Золотая Орда  – улус Джучи – была образована в 1224 году в составе Великого Монгольского Улуса. Территория была значительно расширена сыном Джучи – ханом Бату (1227–1255 гг.). Полный суверенитет обрела при хане Менгу-Темире в 1266 г. Столица – Сарай-Бату. Основная масса кочевого народа – татары-кыпчаки. Оседлое население – волжские булгары, мордва, марийцы, асы, черкесы, хорезмийцы. С 1312 года Орда приняла ислам. Сарай-Бату был завоеван и разрушен в 1395 году войсками «железного хромца» – Тимура. Город был расположен на равнинной местности (развалины его у села Царев Волгоградской области). Имел 13 мечетей и одну православную церковь.
К середине XV века Орда распалась на десяток самостоятельных ханств. Центральная часть – большая Орда, со столицей Сарай-Берке – прекратила существование в начале XVI века. Деньги Орды – серебряные дирхемы и медные пулы. На момент описываемых событий в Большой Орде правил хан Ахмад, сын Кичик-Мухаммед-хана (1465–1481 гг.). в 1480 году хан Ахмад пытался добиться повиновения от великого московского князя Ивана III, впрочем – неудачно. В 1481 году хан Ахмад был убит.
4. Аршин  – 0,71 метра
Сажень  – 2,13 метра
Верста  – 1066,8 метра
Пядь  – 18–19 см
Вершок  – 4,44 см
5. Серебряный ордынский дирхем  – 1,44 г серебра, (называемый иногда таньга, отсюда русская деньга).
Аспр  – два дирхема.
Алтын  – 5,5 г серебра, равный пяти серебряным дирхемам.
Золотой дирхем, или мисколь  – 4,266 г золота.
6. На Руси – серебряная гривна в  204,7 г серебра.
Одна гривна – 300 новгородских денег-новгородок или три рубля. На новгородских деньгах чеканился всадник с копьем, из-за чего их называли копейками. Весила она 0,68 г. Чеканили и полушку – ¼ копейки.
За один рубль можно было купить 200 шкурок белки, или мешок соли, или мешок ржаной муки.